«Наше «время Босха» — 2023»: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

При этом необходимо отметить следующее. Во-первых, все перечисленные явления развивались на фоне и в контексте нарастания на рубеже 1970-1980-х гг. кризисных явлений в обществе системного антикапитализма. Это касается практически всех сфер. Экономика, несмотря на внушительные количественные показатели, переживала структурный кризис; темпы экономического роста падали, снижалась эффективность использования производственных фондов. Налицо был кризис планового хозяйства — оно почти прекратило своё существование, превратившись в ширму для «толкаче-ства», «подработки плана», неформальных связей, «административного рынка» и, конечно же, теневой экономики. Последняя играла всё большую роль. С одной стороны, это была конкретная форма обмена чиновниками части власти на блага, не положенные им в соответствии с их местом в иерархи-чески-ранжированной системе номенклатурного потребления. С другой стороны, именно теневая экономика позволяла удовлетворять те материальные потребности граждан, которые система удовлетворить не могла.

На XXII съезде (1961 г.) КПСС одной из главных задач провозгласила удовлетворение растущих материальных потребностей граждан, по сути, толкая советский социум в направлении социалистического варианта общества потребления. Трудно сказать, что нанесло больший вред Советскому Союзу: внешнеполитический «Брест-2» Хрущёва с Западом в 1955–1956 гг., доклад о культе личности, из-за которого торчат уши Куусинена, начало нефтяной авантюры или доктрина «удовлетворения постоянно растущих материальных потребностей». В случае с последней дело здесь не столько в идеологии, сколько в том, что советская экономика не могла удовлетворить эти растущие потребности, особенно на фоне демонстрационного эффекта со стороны Запада. Претензии населения к верхам чем дальше, тем больше были просты:

1) обещали, но не можете; 2) наши материальные потребности удовлетворить не можете, а свои — можете, уже при коммунизме живёте. Отсюда морально-идейная эрозия как низов, так и верхов, значительная часть которых всё больше разворачивалась в сторону Запада.

При всём значении экономики ни одна система в истории не погибала в результате исключительно экономических причин. Сугубо внешний фактор, если он не интериоризирован внутрь системы и не обрёл двойное («двойной массы») бытие, также не может сокрушить социум. Социум гибнет в результате системного, т.е. целостного, а не просто суммарного кризиса. Ядром, воплощением, образующим элементом любой системы является господствующий слой, прежде всего его верхушка (в исторической России с её персонализованной властью это вдвойне так) в её социальной, управленческой и психофизической ипостасях.

В закатном СССР, как и в предреволюционной Российской империи, экономика при всех проблемах так или иначе развивалась (соответственно 3 и 5 экономики мира, причём СССР, в отличие от России, от иностранного капитала не зависел), а вот система управления в обоих случаях сыпалась, отражая гнилость правящего слоя, его фрагментацию. В позднем СССР ведомственные интересы начали брать верх над государственными, клановые — над ведомственными, узкогрупповые и даже личные — над клановыми. По сути, это онкологическое заболевание системы, прежде всего властно-управленческой. Как заметил Г. Смирнов, рак «возникает, когда собственные цели специализированных систем становятся выше целей всего целого, самовыживание органа становится важнее нормального функционирования организма. Можно говорить не только о раке человека или животного, но и о раке… отрасли производства, государства». Разбалансировка шла не только по планово-экономической, но и по ведомственной линии. Усиливающееся противостояние между теми, кого в постсоветское время назовут «силовиками», выплеснулось даже во внешнюю политику. КГБ (ПГУ) и связанная с ними часть Внешторга начинали играть одну игру, ГРУ — другую, Международный отдел ЦК КПСС — третью. Эти игры подогревались стремлением получить свою (и желательно побольше) долю от пришедших в страну нефтяных миллиардов, которыми на внешнем контуре распоряжался прежде всего Международный отдел.

Можно с большой долей уверенности сказать, что ввод войск в Афганистан, помимо решения ведомственных задач «внутреннего КГБ» как самостоятельной силы, решал не менее, а, возможно, и более важную задачу: военные действия, пусть и на окраине великой империи не только увеличивали зону контроля со стороны КГБ и армии над ресурсами (включая средства от теневого экспорта от нефти, драгметаллов, алмазов), над внегосбюджетной партийной чёрной кассой, но и усиливали их властно-сделочную позицию по отношению к КПСС, меняя соотношение сил в треугольнике «партия — армия — госбезопасность». В известном смысле ГБ и армия ситуационно брали реванш у КПСС, и это при том, что далеко не все в руководстве ГБ и армии были сторонниками ввода войск в Афганистан, а в ЦК КПСС выступал против этого. Речь, скорее, должна идти о субъектах, формировавшихся пусть и на основе существующих ведомств и преимущественно их интересов, но всё же и «поверх барьеров». И наилучшие позиции в межведомственном противостоянии получали те структуры, кланы и группы, которые были в наибольшей степени подключены к формирующемуся на Западе глобальному миру финансистов и корпоратократов.

И последнее по счёту, но не по значению: на всю эту управленческую фрагментацию, усобицу, организационное дряхление накладывался психофизический или даже биологический фактор: дряхление и немощь советской верхушки — Политбюро ЦК КПСС. Мало того, что эти люди сформировались в условиях мировых политических и экономических реалий 1940-х — начала 1970-х гг. и были ментально адекватны миру именно той, послевоенной, эпохи, завершившейся в начале 1970-х гг., и неадекватны новому, стартовавшему с самого начала 1970-х гг. времени, они вдобавок и физически были «некондиционны», приближаясь к своему биологическому финалу и впадая не только в маразм, но и в избыточный пацифизм и «недеяние». Таким образом, социальный кризис системы и прежде всего управления приобретал ещё и личностно-биологическое измерение. Для персонализованной автосубъектной власти это была катастрофа.

В какой-то момент отношения части членов Политбюро приобрели характер маразматийно-старческого междусобойчика, эдакое «собрались и погуторили» деды-щукари от власти. Это не только компрометировало власть, но и подрывало её. Показательную историю, произошедшую в самом конце 1970-х гг., рассказал Г. Смирнову работник ЦК КПСС А. Воробьёв. По линии ЦК он побывал в Архангельской области и в Крыму, увидел и там, и там кучу непорядков, проверка всё подтвердила. Вопросы обсуждались на Политбюро: архангельского обкомыча сняли, крымскому начальнику влепили выговор. Всё хорошо, да что-то нехорошо: Воробьёва пригласил для разговора помощник М.А. Суслова. «Принимает его за накрытым столиком, с кофе, бутербродами, печеньем. Разговор ведёт незначащий: когда родился, кто мама, где учился, чем интересуешься и т. д. Потом извинился, куда-то ушёл и долго не возвращался. Александр Иванович и бутербродов поел, и кофею попил. Потом пришёл Воронцов, говорит, что с Воробьёвым хочет побеседовать сам Суслов.

Суслов тоже усаживает гостя, но уже без бутербродов. После незначащих фраз Суслов говорит: «Вот мы тут по твоей записке приняли на Политбюро решение о снятии секретаря обкома. Ну, всё ты правильно написал. Безобразия там имели место. Секретарь виноват, нарушения серьёзные, решение по нему правильное. Но, ты понимаешь, этот секретарь дружит домами с Устиновым. И Устинов на Политбюро вынужден голосовать за выговор своему другу. Вот, как им после этого жить и дружить дальше? Невозможно. И разрушил эту дружбу ты. Или по Крыму — всё то же самое: правильно, были там безобразия. Но крымский секретарь — друг Брежнева. И Леонид Ильич голосовал за объявление выговора своему другу. А как ему теперь в глаза друга смотреть?

Поэтому ты, когда едешь в командировку, всегда думай, что целесообразно писать и замечать, а что — нет».

— И я, — говорит Александр Иванович, — с тех пор уже всегда думал, что целесообразно, а что нет…» [38]

Sic transit Gloria mundi: вот так заканчивали сталинские соколы и другие, не столь яркие и благородные птицы. Поколение сходило без адекватных преемников: антиестествен-ный отбор определялся логикой развёртывания базовых противоречий системы, её регулярностями.

В то же время на Западе (за редким исключением Рейгана) в 1970-е гг. на роли высокопоставленных клерков мировая верхушка выдвинула новое поколение политических лидеров — относительно молодых, агрессивных и начинавших смотреть на слабеющий СССР не столько как на партнёра или даже противника, сколько как на потенциальную добычу. В те же 1970-е гг. на Западе как грибы после дождя выросло огромное количество новых «фабрик мысли», заточенных на контрнаступление на СССР. Их возглавляли и в них работали мотивированные люди — молодые хищные защитники своего класса, своих стран и понятых сквозь эту призму ценностей. Среди них было немало интеллектуалов нового поколения — бывших троцкистов или просто левых, которые ненавидели и СССР, и «старое левое движение» на Западе, и его социальную основу — рабочий класс. Как тут не вспомнить Сталина: пойдёшь направо — придёшь налево, пойдёшь налево — придёшь направо; диалектика.

Советские Институт США и Канады или, например, ИМЭ-МО, при том что там был не только околонаучный балласт, но и замечательные исследователи, назвать «фабриками мысли» язык не повернётся. С одной стороны, они были жёстко ограничены идеологией, с другой — неформально большая часть сотрудников была повёрнута в сторону Запада и вовсе не была идейно и ценностно мотивированной в советском, социалистическом плане. Последнее в ещё большей степени характеризовало устойчивую не то бригаду, не то компашку из двух десятков представителей интеллектуальной обслуги советских вождей в двадцатилетие между (условно) 1965 и 1985 гг., всех этих бовиных-арбатовых-черняевых-шишлиных и пр. Им тягаться с западными «фабриками мысли» было «как школьнику драться с отборной шпаной» (В. Высоцкий). Да и не хотели, не собирались они драться, они хотели дружить. И додружились, сыграв, кстати, свою роль в воспитании молодого поколения номенклатурщиков, добравшихся до высот власти на рубеже 1970-1980-х гг.

В СССР в конце 1970-х гг., т.е. с запозданием на десятилетие по сравнению с Западом, к власти пришло тоже новое, более молодое поколение. Но лучше бы не приходило: то были беспринципные карьеристы с узким провинциальным кругозором («Коротенькие у тебя мысли, Буратино»). Если «старики», сошедшие в первой половине 1980-х гг., были в массе своей фронтовиками, чувствовали себя победителями, не испытывали комплекса неполноценности по отношению к Западу и ощущали себя на равных с западными лидерами, то все эти горбачёво-шеварднадзе и пр. смотрели на западных лидеров снизу вверх. Да и карьеру партийную при соблюдении всех ритуалов и «ку» по отношению к партии, её мудрому руководству, «лично товарищу Леониду Ильичу Брежневу», марксистско-ленинской идеологии и советскому народу эта публика делала с поворотом головы на Запад. Они привыкли заверять кремлёвское начальство в верности, а когда их «Кремль» переехал в Вашингтон, стали холуйски заверять тамошнее начальство, что коммунизм в России не возродится.

В сухом остатке: ситуация, сложившаяся в СССР как социуме системного антикапитализма была логическим и закономерным результатом того, что во второй половине 1960-х гг. советская верхушка отказалась от рывка в посткапитализм. Это стало началом постепенного превращения структурного кризиса советского общества в системный. Курс США на внутреннее изменение социально-экономического строя СССР вместо его внешнего сдерживания резко ускорил интеграцию определённых сегментов партноменклатуры и ГБ в капсисте-му, в превращение их в операторов теневого мирового рынка, а следовательно, деградацию системы. Структурный кризис усилиями извне и изнутри, соединившимися синергетически, стремительно превратили в системный, быстро переведя последний в терминальную стадию. Эта быстрота в определённой степени была обусловлена тем, что в условиях рушащейся системы на поверхность всплыли реликты досоветского прошлого. Для них советская «партократия», её система, а также — внимание! — советский народ были таким же врагом, как для антисоветских элементов самой системы, националистов её окраин и Запада.

Сын убитого власовца и внук расстрелянного колчаковского офицера, делавшие карьеру на крючке ГБ (на этот крючок они этот ГБ потом и подвесили), правнук царского камергера, банкир из Нью-Йорка и спецслужбист из МИ6 дружно объединили свои усилия в борьбе против загибающегося по собственной логике и по причинам внутреннего и общемирового (поскольку антикапитализм был и мировой системой) характера. Один из героев романа В. Галактионовой «5/4» говорил: «Самое опасное — это недобитки. Потому что выживут, окрепнут, растворятся среди победивших и взорвут всё изнутри […], эти мины взорвут и принесут в будущем потрясения стране — смерти, голод, перевороты, мор […]. Они плодятся. Их гены уже во внуках скоро дадут себя знать самым роковым образом. Их становится во власти всё больше — в верхах, в самом сердце партии […]. Материк всплывает […]. Целый материк!»

Но вернёмся в 1988–1989 гг. Благодаря обрушению советской экономики Запад перехватил процесс демонтажа системы, и логика событий повела его к разрушению не только её, но и СССР, хотя планы разрушения были подготовлены намного раньше. Неслучайно М. Олбрайт главной заслугой Дж. Буша-старшего называет именно руководство распадом Советской империи. Впрочем, даже в 1991 г. Запад в СССР мог далеко не всё. Мог, например, частично порулить путчем, используя неадекватность, простоту (которая порой действительно хуже воровства) и несоответствие обстоятельствам тех, кто сварганил ГКЧП, став объектом манипуляции прежде всего британцев. Но вышло как вышло, и с 1992 г. руками ельцинской своры, всех этих гайдаро-чубайсов, разграбление Западом, западным капиталом бывшего соцлагеря, бывшего СССР, а прежде всего РФ, оказавшейся в ельцинские времена под внешним управлением и начавшей превращаться в то, что выше я назвал коКсом. Помимо разграбления, в Россию хлынул поток третьесортных товаров, не находивших спроса в ядре капсистемы. Вот что написал по этому поводу в октябре 1991 года Г. Смирнов: «Открыв огромный сток промышленному сбросу капиталистического мира, распавшаяся Россия даёт сейчас капитализму надежду продлить его агонию!» Грабёж отодвинул терминум капсистемы на 15 лет. Это полуторадесятилетие в мире характеризовалось следующим:

1) с окончанием Холодной войны мировой рынок был наводнён дешёвым природным сырьём — газом, нефтью, металлами; это был результат экспроприации российской промышленности под видом приватизации;

2) одновременно произошёл беспрецедентный (со времён советской индустриализации) рост иностранных вложений. Их объектом стал Китай. Эти инвестиции в значительной степени были обусловлены притоком средств, полученных в результате разграбления России, или, как ещё писали на Западе, «изнасилования России» (rape of Russia). Вложения в китайскую экономику реально продвинули реформы, начатые Дэн Сяопином при американо-британской поддержке, и на рубеже XX–XXI вв. мир оказался завален дешёвым китайским барахлом;

3) страны НАТО снизили (как оказалось, на время) военные расходы и смогли перебросить часть освободившихся средств на социальные программы.

Всё это вместе взятое: шальные деньги от грабежа соцлагеря/России, деньги от частичного сокращения военных расходов, возможность сэкономить на покупке дешёвой китайской продукции, — создало впечатление небывалых прогресса и изобилия, возникших после разрушения СССР. Ф. Фукуяма назвал это временем конца истории». И вдруг — облом: страшный, небывалый со времён 1929–1932 гг. экономический кризис 2008 г. А ведь умные люди за год до кризиса предупреждали: «шаги командора» уже слышны. Но их не слышали. Постзапад (и не только он) продолжал дёргаться в конвульсиях потреблятства, люди набирали немыслимые кредиты. И — бах! Эта ситуация очень похожа на совокупление и оргазм некоторых видов богомола: самка в ходе коитуса (который иногда длится 5–6 часов) почти в самом начале откусывает голову самцу, семенная жидкость продолжает перетекать в самку, а самец уже мёртв — он ещё дёргается, но это оргазм, переходящий в агонию. Самка откладывает яйца, а затем возвращается и доедает самца — ей и потомству нужен белок.

IX

Многие люди и, как мы видим на примере Фукуямы, значительная часть обслуги мировой верхушки решили, что после 1991 г. наступило вечное либеральное блаженство, вечный либер-кайф. Помыслить такое, не поняв очевидное — то, что это отсрочка, обеспеченная грабежом соцлагеря (30 % валового мирового продукта на конец 1980-х гг.), можно было, только не имея головы — её «откусила» пропаганда. Однако в 2008 г. «блаженные конвульсии» закончились, надкушенная голова отвалилась окончательно, «оргазм богомола» завершился и наступили суровые кризисные будни. Более того, судя по коронабесию и начинающемуся климатобесию, самка богомола отложила яйца и начинает поедать ещё тёплый труп самца в виде малого и среднего бизнеса: нужен «социальный белок», люди — «живая нефть».

Сегодня стало ясно: пиршество гиен на трупе СССР было прощальным поклоном эпохи изобилия; главная часть пира стервятников подходит к концу, и начинаются танцы с драконами. Кризис залили деньгами, но это уже не может скрыть того, что системный кризис капитализма перешёл в терминальную стадию, а внешних зон поглощения и/или сброса туда противоречий не осталось. Экстенсив окончен, остаётся интенсив. Задачи интенсива обычно решала мировая война как крайняя форма социальной катастрофы, но затевать мировую войну в нынешних условиях едва ли кто рискнёт. Меж тем бомба времени тикала, а знаки на стене проступали всё отчётливее.

В августе 2018 г. в Институте сложности Санта-Фе прошла знаковая и интересная закрытая конференция. Готовилась она довольно долго; у её истоков — Г. Макмастер, Р. Тиллер-сон (в бытность госсекретарём) и М. Помпео, провели её под эгидой АНБ. Хотя официального названия у конференции не было, по одному из ударных докладов её можно назвать «Риски уязвимого мира». Обсуждались проблемы экономики, финансов, промышленности (кстати, была разгромлена теория «четвёртой промышленной революции» К. Шваба), опасности искусственного интеллекта, демографии, климата. Разбирались возможные варианты (теории) выхода из кризиса. Были предложены: 1) теория оптимизации (человечество успешно блокирует угрозы и движется вперёд);

2) революционная теория (человечество совершает технический прорыв и выходит на новый уровень развития); 3) теория катастрофы; 4) теория антропологического перехода (разделение человечества на две группы — верхнюю и нижнюю — с таким уровнем неравенства и различий, который напоминает различия между биологическими видами.

Первые две теории участники отвергли как малореальные по причине большой вероятности геоклиматической катастрофы, с одной стороны, и снижения интеллектуального и творческого потенциала мировых элит — с другой. С последним тезисом не могу не согласиться: деградация политического поколения обам, байденов, меркель, макронов и других очевидна не только с поколениями Черчилля, де Голля, Кеннеди и других, но и со сменившим их поколением Миттерана, Рейгана, Тэтчер, Коля, Ширака, Буша-старшего. Впрочем, дело не только в элитах. Участники конференции, сославшись на исследования швейцарских и израильских учёных, отметили, что за последние 100 лет, благодаря современной «трости Фрасибула» — пропаганде, деятельности СМИ и жёсткому социальному контролю (то, что М. Фуко называл системой surveiller et punir — «надзирать и карать»), поведение людей, по крайней мере на Западе, подверглось намеренной стандартизации. В результате человеческое разнообразие личности на Западе было подавлено, вытеснено и заменено автоматическим и инстинктивным поведением человеческой массы. Иными словами, ни элиты, ни массы Запада не способны не только к революционному преобразованию, но даже к оптимизации (в обычном, а не неолиберальном смысле слова). Поэтому 55 % участников конференции пришли к выводу о наибольшей вероятности реализации катастрофической теории. Если же катастрофы удастся избежать или её результаты будут не столь фатальны, 25 % участников высказались за желательность реализации схемы — внимание! — антропологического перехода, т.е. формирования общества, состоящего из двух социобиологических каст-слоёв типа элоев и морлоков из «Машины времени» Г. Уэллса. С одной стороны, сверхлюди, живущие в своих анклавах до 120–140 лет, с другой — обслуживающие их служебные люди с совсем другими умственными и физическими способностями и более низкой продолжительностью жизни.

Но как создать такой новый мировой порядок, что может послужить его триггером? Что может стать тем, что Доналд Рамсфелд в бытность министром обороны назвал «трансформирующим событием» (transforming event)! «Трансформирующее событие, — поучал он, — необходимо делать так. Будем говорить, что Китай нанесёт биологический удар по нам и что мы в связи с этим меняем человечество (выделено мной — А. Ф.), потому что нужно спасаться». По указанию Рамсфелда был подготовлен соответствующий документ под названием «Красный рассвет». В 2020 г. так оно всё и вышло — по Рамсфелду: в пандемии обвинили Китай, всё свалили на уханьскую лабораторию, но при этом почему-то обходят стороной серьёзную утечку из лаборатории Форт-Детрик ещё в июне 2019 г. В начале августа 2019 г. Центр по контролю и профилактике заболеваний (CDC) Министерства здравоохранения США прекратил на полгода «по соображениям безопасности» работу USAMRIID — Военно-медицинского института инфекционных болезней в Форт-Детрик (Мэриленд), при этом сотрудников на этот срок лишили зарплаты. Сразу после закрытия института появилась информация о странных инфекционных пневмониях, в том числе со смертельными случаями у пожилых людей в окрестностях Форт-Детрик.

Ясно, что в нынешних условиях трансформирующим событием не может быть война: мир — это не большое Конго, где Вторая конголезская война (1998–2002 гг.) срезала демографический горб почти в 5 млн человек, и даже не большой Ближний Восток. Однако война не единственная форма социальной катастрофы, есть и другие, например пандемия. В 2010 г. идеолог мондиализма Жак Аттали назвал пандемию одним из лучших средств создания нового мирового порядка (НМП). В том же году аналогичная мысль прозвучала в известном докладе Фонда Рокфеллеров. Путь был указан, однако первый блин — эпидемия свиного гриппа в 2013 г. — вышел комом. К следующему трансформирующему событию подготовились лучше.

[38]