Небо было темнее, чем я помнил. Ветер усилился, волны стали выше, косой дождь хлестал как из ведра. Я не мог ничего разглядеть за бортом яхты.
Блядь.
Последнее, что мне было нужно — это оторвать якорь или, чтобы он, зацепившись, накренил борт яхты, и мы опрокинулись. Я подошел к штурвалу и развернул лодку к якорному тросу, пытаясь дать ему больше пространства. Ветер толкал, волны тянули, дождь лил как из ведра, но изменение угла привело к раскачиванию назад. Этого оказалось достаточно. Трос дернулся и начал втягиваться, освобождаясь от того, что удерживало его.
Затем я вспомнил, как Фостер рассказывал мне, что однажды он попал в шторм второй категории. Неужели это было так же, как сейчас? Это вторая категория?
Я старался не думать об этом.
Но Фостер не стал вдаваться в подробности, а я не подумал спросить. Это была информация, которую мне вообще не следовало знать!
Ладно, просто дыши, Стюарт.
Мне нельзя было терять голову. И нужно сориентироваться.
Каждый раз, когда молнии освещали небо, я мог видеть остров слева от меня, но он располагался на семь часов, а мне было нужно, чтобы он указывал на девять. Север располагался на двенадцать часов, и мне нужно было идти на север, к верхней части острова. Я повернул штурвал, пытаясь развернуться против волн. Удары приходились немного боком, потому что если бы я повернул нос в шторм, то никуда бы уже не уплыл. А если я отверну нос от шторма, то сяду на мель около острова. Мне нужно было удерживать направление ветра по правому борту, как бы неправильно это ни казалось.
Я понятия не имел, что делаю.
Дождь и ветер хлестали меня по лицу, и я промок до нитки. Мои руки дрожали. Все мое тело трясло. И вовсе не от холода — я был до смерти напуган. Но я повернул ключ, и когда дождь и волны обрушились на приборную панель, увидел, как ожили датчики.
Я уж было подумал, что двигатель не завелся. Из-за шторма я не мог слышать его тихого гула, но датчики показывали мне, что он работает. Чёрт! Разве я не должен поднять якорь после того, как завел двигатель? Но теперь слишком поздно! Прогрохотал гром, молния расчертила темнеющее небо, напугав меня до смерти. Но это каким-то образом заставило меня сосредоточиться, и я притворился, как делал это всегда, что умею управлять судном.
По правде говоря, я понятия не имел, как это делать.
Я держался за штурвал, когда Фостер был за главного, как ребенок держится за руль автомобиля, сидя у отца на коленях.
Я понятия не имел, как быстро идет яхта, и не имел представления, на какой скорости она вообще должна идти. Я жал на дроссель, но не до упора. Как бы я ни хотел вдавить его в пол и ускориться, чтобы избежать этого кошмара, я знал, что безопасность и устойчивость важнее всего.
Лодку подбросило на волне, и я подумал, что другой стороны больше нет. Казалось, падение длилось целую вечность, но, приземлившись с глухим стуком, яхта рассекла бушующие воды под неправильным углом.
Господи. Неужели из-за меня мы разобьемся вдребезги?
Затем яхта накренилась вперед, и все, что я мог сделать, это держаться темнеющего пятна острова слева от меня. Не слишком близко, не слишком далеко. Я не знал, на каком расстоянии справа находился риф. Я не знал, как далеко на север нужно идти. Все, что я мог сделать, это подаваться вперед, пытаясь удержать яхту. Ветер и волны, завывая, толкали и швыряли ее в сторону острова, но там поджидали скалистые выступы, рифы, кораллы и отмели, и мне пришлось форсировать нос на север, удерживая штурвал и борясь с ним.
О боже, а что, если я сломаю рулевое колесо?
Я нажал на дроссель сильнее, когда угрожала волна, и яхта взметнулась вверх на ее гребне, брызги воды — будь то дождь или океан, я не мог разобрать — обрушились на меня с востока. И не только вода. Каждое сомнение, каждая нерешительность буквально захлестывали меня, пронизывая до костей, и ледяное осознание того, что все происходящее мне совсем не по силам, ужасающее осознание того, что же я натворил, обрушилось на меня из облаков наверху.
Это отличалось от любого беспокойства, что я испытывал раньше. Не было никаких стен, смыкающихся вокруг меня, не было сдавливания в груди, проблем с дыханием не возникало.
Это была не моя собственная внутренняя буря.
Я не мог найти выход из этого положения. Здесь я не мог ни льстить, ни блефовать; здесь невозможно было заключить сделку, выхода не было. Это далеко не то же самое, что смотреть через стол в зале заседаний и ждать, когда твой оппонент сдастся первым.
Я должен был держать себя в руках, поднимаясь боком по волнам, и приходилось сохранять надежду, когда волна грозила обрушиться сверху. В пропитанном дождем небе справа от меня виднелся лишь пенный гребень.
Но она не обрушилась, а провалилась, и яхта ухнула в воду под тяжестью силы гравитации, только для того, чтобы снова взмыть вверх, когда поднялась следующая волна.
Я подумал, мог ли я быть напуган настолько, что даже морская болезнь не проявилась.
Я повернул штурвал и сбросил скорость, когда лодка качнулась в промежуток между волнами, а затем прибавил скорость по надвигающейся стене следующей. И я был так занят наблюдением за водой справа от себя, что забыл о необходимости следить за островом слева, пока со следующей вспышкой молнии не осознал, что его там нет.
Блядь!
Не слишком ли круто я вошел в поворот? Не слишком ли далеко отплыл на восток? Не направил ли судно в риф или, что еще хуже, не вывел ли с континентального шельфа в открытую воду?
Паника накрыла меня резко, как удар под дых, и я развернулся по левому борту. Я не подумал ни о правильном выборе момента, ни о приближающейся волне, и на ужасную секунду мне вдруг почудилось, что мы вот-вот нырнем в океан. Был ли то правильный поступок, или помог киль, или, возможно, просто удача, но яхта выровнялась и поднялась на воду. Еще один ощутимый подъем, и она плавно заскользила по ветру и морю на запад.