— Ах, вот где ты ошибся.
— Они были не так уж и плохи, — признал я. — Просто не мое любимое блюдо. Я буду придерживаться углеводов и жиров.
Я съел еще кусочек хлеба, слизывая масло с пальцев.
— Знаю, что вид снаружи бесценен, но спуститься под кондиционер было гораздо лучшей идеей, — сказал я.
Мы так и остались, полусидя-полулежа, прислонившись к изголовью кровати и натянув одеяла до талии. Это было намного комфортнее, чем удушающая влажность на улице.
— Я мог бы привыкнуть к этому.
Несколько минут Фостер выглядел слегка смущенным. Как будто пытался придумать, как получше спросить меня о чем-то.
— Знаешь, ты можешь просто сказать это.
Он нахмурился.
— Сказать что?
— Что бы ты там ни хотел спросить или рассказать мне.
Он с трудом сглотнул.
— Нет, я просто…
— Хотел спросить меня, действительно ли я собираюсь вернуться к своей прежней жизни?
Он метнул на меня взгляд.
— Я должен, — сказал я, не дожидаясь ответа. — У меня есть обязательства. Я не могу просто уйти, как бы мне этого ни хотелось.
Фостер промолчал, поэтому я отвлекся, съев несколько виноградин.
— Я имею в виду, что этот отпуск был самым лучшим, что я могу вспомнить, если честно. И я уверен, что вернусь в Брисбен в лучшем расположении духа, чем когда приехал сюда. Я действительно не хочу возвращаться и с удовольствием остался бы здесь навсегда. Но я должен. На самом деле, по возвращении я направляюсь прямиком в Сидней. Если мои коллеги не успели испортить окончательные документы по самому крупному контракту, над которым я когда-либо работал.
Фостер снова не произнес ни слова, и когда я посмотрел на него, то ожидал увидеть печаль или даже гнев, но его лицо было искажено чем-то другим.
— Ладно, — пошутил я. — Я попробую устрицу. Это для твоей же пользы, вдруг кому-то из нас понадобится афродизиак.
Я взял устрицу, собираясь с духом, но Фостер, положив ладонь мне на предплечье, остановил меня:
— Не ешь их.
Я посмотрел на Фостера и понял, что ему плохо.
Он был не просто бледным. Он был зеленым.
О нет.
Он соскочил с кровати и побежал в ванную. Я слышал, как его рвало в туалете, и знал, — это общеизвестно — что пищевое отравление устрицами очень опасно. Я последовал за Фостером.
— Черт подери. Ты в порядке?
Все еще обнаженный, он склонился над унитазом — его рвало. Он поднял руку, как будто просил меня оставить его в покое. Я схватил полотенце для рук и сунул под холодную воду. Когда Фостера перестало тошнить, и он откинулся назад, я протянул ему полотенце, и он вытер им лицо. Он выглядел ужасно.
— Забирайся обратно в кровать, — предложил я.
Я помог ему подняться. Он дрожал и весь покрылся по́том, но я поддерживал его под локоть и, когда мы вернулись в каюту, усадил его на кровать. Затем убрал с постели еду, которую принес.