Книга о судах и судьях: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Ордалии у многих народов древности были одним из самых распространенных типов или элементов судопроизводства. В древней Индия участники судебного процесса испытывались взвешиванием, огнем, водой, ядом, «святой» водой, жеванием зерен риса, раскаленной монетой, раскаленным плугом и вытягиванием жребия. Испытание взвешиванием заключалось, например, в следующем: подозреваемого дважды взвешивали; если во второй раз он оказывался легче, чем в первый, его признавали невиновным. При испытании раскаленными предметами доказательством невиновности служило отсутствие на теле следов ожога через некоторое время после испытания[12].

Л. Фробениус в т. 8 «Атлантиса» рассказывает об ордалиях у племен мосси, баммане, малинке (Зап. Судан). У мосси ордалия осуществляется при помощи сосуда, называемого «кабого» (у баммане он называется «сиенг», у малинке — «бамбукус»); в сосуде подают заговоренный состав; у некоторых племен в состав добавляют сок ядовитых растений, но это необязательно. Считается, что виновный, выпив из такого сосуда, подавится и умрет; оставшийся живым признается невиновным [151, 223].

Сказки разных стран дают нам описания разнообразных «божьих судов» (см. № 147 — 159), иногда существовавших в действительности, иногда живописно-фантастических. Таково, например, описание «весов правосудия» в одной из персидских сказок:

«Мы подошли к самому берегу моря, и тут я увидел громадную скалу... На вершине ее высился толстый стальной столб, с которого, как с коромысла весов, свисали железные цепи. К ним прицепляли большие подставки, похожие на чаши весов, и сажали испытуемого. Море начинало волноваться, волны вздымались, подступали к самым весам, из моря выплывали рыбы и пожирали виновного. Если же человек был невиновен, они не причиняли ему никакого вреда» [87, 449].

Своеобразной сказочной разновидностью ордалии можно иногда считать разгадывание загадок; поскольку содержание загадок обычно не имеет никакого отношения к сути спора, суд апеллирует как бы к «наитию свыше», которое подсказывает правому правильный ответ (см. «№ 150).

Ордалии прежде всего служили доказательством правоты или виновности той или иной стороны на суде, причем доказательством решающим, которому верили больше, чем любым непосредственным уликам или показаниям свидетелей[13]. Таким образом, в известном смысле «божий суд» можно рассматривать как одну из разновидностей, выражаясь современным языком, судебно-следственного эксперимента; эпизоды, посвященные ему, относятся к судебному разбирательству[14].

Ордалия, однако, была не просто доказательством и элементом следствия. Во многих случаях она оказывалась одновременно приговором, совпадала с ним — например, в сказке тонга «Заяц и дуикер», где виновным признавался тот, кто погиб в результате испытания (свалившись в яму с огнем или сварившись в котле). Вернее говоря, погибнув, он подтверждал свою вину; исполнение приговора совпадало с моментом выявления вины. То же нередко происходило при судебных поединках, которые были разновидностью «божьего суда» и отличались от обычных поединков тем, что совершались в присутствии третейской инстанции, которая затем официально формулировала приговор[15].

Вообще судебное разбирательство и связанные с ним эксперименты могли быть самыми разнообразными. Тексты, собранные в этой книге, расскажут о многих поистине мудрых находках судей-следователей. Это и продуманный допрос обвинителей в библейской легенде о Сусанне и старцах: спрошенные порознь, под каким деревом застали они Сусанну за прелюбодеянием, старцы дали разные ответы и разоблачили свою клевету («Сусанна и старцы»). Это и хитрый замысел вьетнамского судьи, который созвал на пир всю деревню, чтобы выявить, на кого не залает собака и кто, следовательно, мог незаметно проникнуть в дом для воровства («Тяжба с баньяном»). Это и психологический эксперимент хакасского бедняка, который заявил, что обмазанный сажей петух крикнет, когда до него дотронется вор; как и ожидалось, после эксперимента у вора, единственного руки оказались не запачканы сажей («Волшебный петух»). Это и распознавание виновного по следам (микронезийский рассказ «Сикхалол и его мать»), по жвачке (кхмерская сказка «Как вор украл корову») и т. п.

Судебный эксперимент Соломона (см. № 1) можно назвать «ложным приговором»: судья постановляет рассечь ребенка надвое и уже затем, увидев реакцию тяжущихся женщин, выносит приговор настоящий. Такой же эксперимент с «ложным приговором» как элементом следствия мы встречаем и в других рассказах (№ 10, 11).

Чисто сказочная разновидность судебного разбирательства — рассказывание по ходу его историй, призванных по аналогии подтвердить чью-то правоту или неправоту. Так, в индийской сказке «О двух мудрых птицах» для разрешения спора о том, кто коварней и неблагодарней, мужчины или женщины, рассказывается ряд вставных сюжетов [126, 134]; женщины признаются более злыми, В ангольской сказке «Кималауэзо» варьируется знаменитый библейский сюжет о Иосифе Прекрасном: мачеха пытается соблазнить пасынка, но, потерпев неудачу, обвиняет его в покушении на убийство. Перед судом юноша молчит, но старейшины рассказывают царю целый ряд историй, подтверждающих коварство женщин, и тем психологически подготавливают правильное решение, а затем и сам обвиняемый» заговорив наконец, подтверждает свою невиновность [56, 20]. В аналогичной персидской истории визири целых семь дней увещевали подобными рассказами царя, уже приговорившего невиновного юношу к казни, пока, наконец, тот сам не прерывает обет молчания [50, 73]. Объем таких обрамленных историй не позволил представить сюжет в данном сборнике.

Несколько слов о характеристике участников. В том случае, когда ее дает рассказчик, она не является конструктивным, сюжетообразующим элементом. Когда же ее дают сами персонажи, она в некоторых случаях оказывается важным элементом сюжета, а именно существенным, даже основным доказательством, влияющим на приговор[16]. Такова, например, качинская сказка, где тяжущиеся наперебой рассказывают о своей глупости (№ 65). Важную для хода дела роль играют в некоторых рассказах характеристики, которые выдаются свидетелям (турецкий анекдот «Лучших свидетелей не найти», сказка народности канури «Лжесвидетель»). В мусульманском судопроизводстве свидетель должен был иметь хорошую рекомендацию[17]; опорочить свидетеля — значило иной раз повернуть ход дела, как это и случилось в сказке «Лжесвидетель». В подобных случаях характеристика участников является элементом судебного разбирательства.

Об обращении (вызове) в суд, как правило, сообщается одной короткой фразой (типа «пошли они к судье» или «судья вызвал их к себе»), которая нередко вообще опускается. Если можно говорить о разных типах конфликтов, о разновидностях судебного разбирательства, о разнообразных приговорах, то обращение в суд самостоятельной сюжетной наполненности практически не имеет.

Возникновение конфликта и судебное разбирательство чаще всего бывают наиболее весомыми составными частями сюжета; ради них и сказка рассказывается. Но иногда они предстают в усеченном, редуцированном виде; смысл сказки — в приговоре, на него и переносится центр тяжести. Характерный пример — корейская сказка «Странный чиновник»: «Однажды двое его слуг поспорили о чем-то и никак не могли прийти к согласию. Наконец один из них обратился к своему господину и сказал:

— Я поспорил со своим товарищем. Пожалуйста, рассудите нас!

И он рассказал ему суть спора. Чиновник выслушал его и ответил:

— Твои слова справедливы. Ты прав.

Но потом пришел другой слуга, рассказал о том же самом споре и тоже попросил чиновника рассудить. Хван и ему сказал:

— Твои слова справедливы. Ты прав.

Когда жена чиновника сказала ему, что так не может быть, он ответил, что и она права. С тех пор и пошла поговорка «Ты судишь, как чиновник Хван».

Поговорка здесь могла быть связана только с характером приговора, но не с сутью спора и не с характером разбирательства. О тяжбе сказано: «поспорили о чем-то». О разбирательстве: «И он рассказал ему суть спора. Чиновник выслушал его».

Заметим, что судебное разбирательство вообще довольно часто сводится к фразам именно такого типа. Изложив читателю суть первоначального спора и сообщив об обращении в суд, сказка ограничивается дальше простой констатацией: «Судья выслушал их и сказал». Иначе говоря, читателю предоставляется мысленно повторить весь рассказ о споре — уже в порядке «слушания дела».

Однако во всех случаях возникновение спора и судебное разбирательство должны быть представлены текстуально или ясно подразумеваться. То же относится и к приговору.

Приговором в сказке достаточно считать указание на правую (выигравшую) или виноватую (проигравшую) сторону. Мера наказания имеет существенное значение лишь в определенной части сюжетов, смысл которых — рассказать о расплате, соответствующей поступку («По делам и расплата») или, напротив, не соответствующей ему. Таковы, например, приговоры, основанные на игре слов (истец требует обещанную плату: «ничего» — судья-хитрец дает ему «ничего»; см. № 220). Такова история о черепахе, которую в наказание топят (сказка пампанго «Обезьяна и черепаха»). Таков «Суд над Бирбалом». Вина Бирбала конкретно не названа, однако не подлежит ни сомнению, ни судебному доказательству; речь идет лишь о мере наказания. Бирбал сам выбирает себе судей-бедняков, которые присуждают его к штрафу — огромному, по их понятиям, но мизерному для богача Бирбала.

Однако независимо от того, названа мера наказания ила нет, именно наличие приговора, т. е. вывода, оценки, решения, прежде всего позволяет говорить о «судах» как об особой разновидности моралистических, или назидательных, рассказов, о чем подробнее будет сказано дальше. Поэтому тексты, где упоминается о судах, но нет и не подразумевается определенного судебного решения (о судах-дилеммах было оговорено особо), в данную группу включены быть не могут[18].

Таким образом, возникновение конфликта, обращение в суд, судебное разбирательство и приговор во всех случаях присутствуют текстуально или подразумеваются; столь же обязательно для сказок о судах наличие минимального набора из трех основных персонажей (свидетель и советчик могут отсутствовать).

О реакции персонажей на приговор сообщается далеко не во всех текстах. Реакция может быть словесной: «Твой суд глуп!» (сказка Ираку «Лай и заяц»), «Все сочли решение суда справедливым» (непальская сказка «Чья невеста») и т. п. Распространен сюжет, когда кто-то из участников, выслушав несправедливый приговор, рассказывает судье аналогичную историю, чтобы устыдить его, и добивается пересмотра приговора (корейская сказка «Как аист судил птиц»). Возможна и более резкая «рецензия» на приговор — пощечина судье и даже его убийство. В польской легенде «Несправедливые судьи» («Польские народные легенды и сказки». М. — Л., 1965, с. 203) судьи после неправедного приговора каменеют; здесь можно говорить о вмешательстве в действие некоего высшего судьи. В рассказах, где несправедливый судья ожидал взятку, он может быть проучен иным способом: ожидал получить много денег, а получает арбуз, думал, что за пазухой спрятан богатый подарок, а там оказался камень, получил в качестве мзды горшок с медом, а там оказался навоз, и т. п. Во многих сказках о неправедных и наказанных судьях этот элемент можно считать основным; главную мысль такого типа историй можно сформулировать примерно так: «Каков суд, таков и отклик на него». Есть и тексты, повествующие о благих последствиях справедливых судов (вьетнамская сказка «Справедливый мандарин»); есть и такие, где даже справедливые приговоры оборачиваются бедой (бирманская сказка «Как появился кокосовый орех»).

4.

Как уже было отмечено, истории о судах не только повествуют о разнообразных конфликтах, но и непременно предлагают некое их разрешение, приговор; тем самым каждый сюжет позволяет сформулировать в связи с приговором прямо или косвенно определенный вывод, т. е. мораль из рассказанного. Иногда эта мораль звучит непосредственно в тексте (например: «Бедняку судиться с богачом — все равно что пытаться разбить камень тыквой» или «Недаром говорят: на воре шапка горит»), иногда вывод предлагается сделать самому читателю. Эта особенность позволяет отнести все истории данной группы к числу моралистических, или назидательных. Существенным свойством такого рода текстов является их соотнесенность с пословичными изречениями[19]. Мы уже видели, что во многих случаях выводы из назидательной истории о суде можно сформулировать пословицей или поговоркой: «И щуку бросили в реку», «По делам вору и мука» и др. Многие изречения прямо обязаны своим происхождением соответствующим сказочным или легендарным историям (ср. выражения «Соломонов суд», «Шемякин суд»). Приведем еще несколько примеров.

Известный русский фольклорист С. В. Максимов в своей книге «Крылатые слова» объясняет происхождение русской пословицы «На воре шапка горит» таким рассказом: «Украл что-то вор тихо и незаметно и, конечно, скрыл все концы в воду. Искали и обыскивали — ничего не нашли... К кому же обратиться за советом и помощью, как не к знахарю?..

Знахарь повел пострадавших на базар, куда обыкновенно все собираются. Там толпятся кучей и толкуют о неслыханном в тех местах худом деле: все о том же воровстве.

[12] «Замечательны своим открытым смыслом ордалии, — пишет О. М. Фрейденберг. — Человека судят вода и огонь, человека судят путем воды и огня; человека погружают в воду или испытывают огнем, и если на нем „вина", тогда он „погибает". Этот суд огня и воды — бога суд; в древности его чинят жрецы, и он так же бытует в религии, как и в праве» [14, 157 — 158]. В ордалиях наиболее ярко отразилось древнее представление о тождестве «виновного, вины и наказания» [14, 148].

[13] «Клятвам, ритуалам, ордалиям и поединкам верили больше, чем каким-либо вещественным доказательствам и уликам» [7, 159]. Своеобразное подтверждение такой психологии мы находим в древнеиндийской сказке «Божий суд»: свекор поймал неверную невестку с поличным, в доказательство снял у нее с ноги браслет, но, когда она с помощью хитрости сумела доказать свою невиновность «на божьем суде», поверил этому больше, чем собственным глазам (№ 158). Впрочем, в самой сказке уже проявляется и то ироническое отношение к справедливости «божьего суда», о котором еще будет упомянуто.

[14] До сравнительно недавнего времени у большинства народов следствие не было строго отделено от судопроизводства. Предварительное расследование и суд обычно были сосредоточены в одних руках (ср., например, в феодальном Китае: «Строгого разграничения между предварительным и судебным следствием не было. Судья мог в любой момент прервать процесс и, не вынося решения, предпринять следственные действия, выполнение которых брал на себя или поручал полиции. Настоящее расследование весьма часто начиналось именно после того, как судебное разбирательство обнаруживало его необходимость» [8, 596]). В суд обращались, чтобы подать жалобу на вора, обидчика и т. п. Фольклор, естественно, отобразил это обстоятельство.

[15] В сущности, любой поединок как средство разрешения спора апеллировал к третейской инстанции — богу, судьбе (не случайно родство слов). Судьба рассудит, бог рассудит. Так, в корякской сказке «Оседлые и оленеводы» спор между коряками и чукчами за стадо оленей решается сражением между ними (сб. «Сказки и мифы народов Чукотки и Камчатки». М., 1974, № 149). Но персональный судья здесь не фигурирует, по этой структурной причине текст не мог быть включен в данный сборник. Другое дело — абхазская сказка «Пеструшка и мышь»: здесь конфликтующие стороны обращаются к судьям и те решают: «Объявите войну друг другу, и победителю достанется весь урожай» (№ 24). Разновидностью судебного поединка можно считать метание жребия (см. примеч. к № 49).

[16] Это соответствует, кстати, реальным особенностям судопроизводства в некоторых его исторических разновидностях. Ср., например, в судопроизводстве древних франков (VII — IX вв.): «Доказательствами служили показания свидетелей, которые были как бы поручителями обвиняемого — свидетелями его доброй славы, хорошей репутации. Соприсяжники в числе шести, двенадцати или больше человек свидетельствовали, что обвиняемый в силу присущих ему добрых качеств не мог совершить приписываемое ему деяние» [8, 304].

[17] «Законность свидетельских показаний в момент их дачи обусловливается следующими требованиями, которым должен отвечать свидетель: быть мусульманином, не еретиком, быть в здравом уме, обладать правоспособностью, пользоваться уважением» [15, 119].

[18] Ср., например, персидский анекдот о том, как судья вызвал для показаний свидетеля и стал проверять, хорошо ли тот знает мусульманские о6ычаи. «А что обычно говоришь, когда кладешь покойника в гроб?» — не унимался судья. — «Вот уж повезло тебе, так повезло... Унес свою душу подобру-поздорову. А то еще, гляди, пришлось бы перед судьей в свидетелях быть» [85, 56]. Приговора здесь нет и не требуется; это текст иного характера.

[19] Это явление подробно было исследовано Г. Л. Пермяковым («От поговорки до сказки», с. 62 — 74 и др.). Назидательные сказки в своем реальном бытовании часто рассказываются «к случаю»: «А вот послушайте, что на этот счет говорит сказка».