Книга о судах и судьях: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

СУДЫ И СУДЬИ В МИРОВОМ ФОЛЬКЛОРЕ

1.

Легенды, рассказы, сказки, басни и анекдоты о судах принадлежат к числу наиболее распространенных в мировом фольклоре. Они имеются, по существу, у всех народов наряду с рассказами о хитрецах, глупцах и простаках, о состязаниях и разделах. Это и неудивительно: с древнейших времен, задолго до того как у разных народов оформилось государство и развитое право, в жизни людей постоянно возникали спорные и конфликтные ситуации, требовавшие третейского разрешения[1]. «Разрешающей» инстанцией не обязательно должен был быть формальный суд или облеченный специальными полномочиями судья; это могло быть и общее собрание племени, и вождь, и старейшины, мудрецы, и просто любой третий человек: сосед, первый встречный, способный «рассудить»[2] В фольклоре, естественно, не могли не отразиться в той или иной форме эти жизненные ситуации.

Истории о судах могут быть оформлены в самостоятельные рассказы и сказки» могут входить в качестве эпизодов в другие, самые разнообразные тексты. Сказки, повествующие о судах, могут быть волшебными, бытовыми, животными; тема суда может быть связана в них со всевозможными иными. Не случайно во всех известных указателях сказочных сюжетов истории о судах разбросаны по самым разным группам. В знаменитом указателе Аарне — Томпсона (1; в дальнейшем — AaTh) это, например, номера 155 (неблагодарное животное хочет съесть своего спасителя; оба обращаются к судьям), 926 («Суд Соломона»: две женщины претендуют на ребенка; судья выявляет настоящую мать), 976 (необходимо выяснить, кто из трех братьев вор; рассказывается история о благородных поступках жениха, возлюбленного и вора; тот, кто называет самым благородным вора, невольно выдает свою сущность и оказывается разоблачен); 1310 (о щуке которую в наказание решали утопить), 4585 (человека научили, как притвориться на суде сумасшедшим, чтобы избежать наказания; после суда он пользуется тем же способом, чтобы не уплатить советчику за помощь); 1660 («Шемякин суд»: человек показывает судье камень за пазухой; тот думает, что это взятка, и выносит несправедливый приговор) и многие другие[3].

Разнообразие и разнородность историй о судах, конечно, затрудняли их выделение в какую-то одну особую группу. Путь здесь был подсказав знаменитой работой В. Я. Проппа «Морфология сказки» [12]. В. Я. Пропп советовал приглядеться не только к содержанию сказок, во и к их строению, что дозволяет более четко определить разряд; сам он блестяще осуществил это на материале волшебной сказки[4]^, определив направление поисков для многих исследователей.

Сделать то же самое в отношении сказок о судах оказалось не только возможно, но, как мы увидим дальше, во многих отношениях и целесообразно.

Впервые на тексты о судах как на особый, не только тематический, но структурно-смысловой тип указал Г. Л. Пермяков. В книге «От поговорки до сказки» [М., 1970, с. 64 — 65] и особенно в предисловии к сборнику «Проделки хитрецов» [11, 15] он предварительно наметил также систему логической трансформации, свойственной этому типу, противопоставив судам мудрым и справедливым суды глупые и неправедные, а также выделив суды, где правыми (или неправыми) оказываются обе противные стороны, и суды-дилеммы, вообще не дающие ответа на вопрос, которая из сторон права.

Хотя такое предварительное подразделение по принципу справедливости - несправедливости и мудрости — глупости при более углубленном знакомстве с материалом потребовало, как увидим, существенного уточнения, сам принцип подхода оказался весьма плодотворным. Рассмотренные в совокупности, тексты о судах обнаружили общность, которая позволяет выделите их в своеобразную группу, обладающую особыми тематическими, структурными и смысловыми свойствами.

2.

Приглядевшись ко множеству сказок, басен, легенд и анекдотов, представленных в нашем сборнике, мы без труда обнаружим, что все они построены по сходной схеме. Суть ее в общих чертах такова:

1) Между двумя (или более) персонажами возникает конфликт (спор, тяжба): о разделе добычи (имущества, наследства и т. п.) или возмещении убытков, о том, кому должен достаться ребенок (муж, невеста), кто [в большей степени] виноват в том или ином проступке или преступлении, чьи действия [в большей степени] справедливы, законны, кто [в большей степени] обладает теми или иными качествами (умом, глупостью, леностью, силой) и т. п. Нередко вначале представлен лишь один участник конфликта (истец, пострадавший), второго (ответчика, вора, убийцу) лишь предстоит выявить; но он обязательно должен фигурировать хотя бы заочно или подразумеваться[5].

2) Для разрешения конфликтной ситуации (в частности, для выявления виновного) участники ее (или один из них) обращаются к третьему персонажу — судье. Нередко судья сам предлагает свои услуги, вызывает участников конфликта (или одного из них) в суд.

3) Судья выслушивает и разбирает дело (выявляет виновного)

4) и выносит приговор (или, в судах-дилеммах[6], оказывается не в силах принять решение)[7].

5) Сообщается о вакцин участников на приговор (о его последствиях).

Таким образом, тематически все представленные в сборнике рассказы при огромном разнообразии исходных ситуаций сообщают о суде, т. е. о третейском разрешении того или иного конфликта; по внешней композиционной структуре все они обычно включают пять основных элементов: 1) возникновение конфликта (спора, тяжбы); 2) обращение (вызов) в суд; 3) судебное разбирательство; 4) вынесение приговора; 5) во многих случаях также — реакцию на, приговор. Эти инвариантные конструктивные элементы соответствуют функциям действующих лиц, обязательный набор которых во всех повествованиях о судах строго определен: двое (или сколько угодно больше, но ни в коем случае не меньше) спорщиков-тяжущихся и судья, а также иногда свидетель и советчик (в новейших вариантах фольклора — адвокат; иногда свидетель и советчик — одно и то же лицо).

Другими элементами композиции в рассказах о судах являются: характеристика участников, повторение судебного разбирательства, этиологический момент («с тех пор пошло то-то и то-то»). Действие развертывается в определенной последовательности: сначала представляются участники, затем сообщается о возникновении конфликта, далее следует обращение (вызов) в суд, судебное разбирательство (иногда повторяемое) вынесение приговора, реакция на него, этиологический момент[8].

Остановимся подробнее на композиционно-тематических особенностям рассказов о судах и на основных персонажах.

3.

Как уже было сказано, исходные ситуации, требующие судебного разрешения (возникновение конфликта), могут быть самыми разнообразными; здесь рассказы о судах переплетаются со всевозможными иными историями. Разновидностью их могут быть, например, те рассказы о состязаниях, где для выявления победителя участники обращаются к третьему — судье. Сюда же можно отнести эпизоды с «разрешением спора» или «раздела» в волшебных сказках: когда, например, черти ссорятся из-за обладания волшебным предметом, а герой, вызвавшийся их рассудить, сам завладевает им, усылая спорщиков, скажем, за пущенной стрелой [12, 43]. Но в любом случае отнести текст к разряду «историй о судах» можно лишь тогда, когда конфликтующие стороны обращаются к третьему и он разбирает их дело; иначе говоря, необходимо сочетание с обращением в суд и судебным разбирательством; соответственно, в наборе персонажей непременно должен быть судья.

Возьмем хотя бы целый ряд сказок на популярный сюжет о «неблагодарном спасенном»: тувинскую «Белый заяц» [131, 184], кхмерскую «Как отец с сыном повстречали крокодила» [89, 292], басумбва «Человек, лев и заяц» [98, 259] и др. (см. примеч. к вьетнамской сказке «Леопард в книжном ящике», № 215). Во всех этих сказках один из персонажей спасает из ловушки хищника, а тот в ответ хочет его съесть и даже иногда обосновывает свое право на это. Чтобы узнать, кто из них прав, оба обращаются к судье (иногда последовательно к нескольким). Тот, якобы желая выяснить, «как было дело», просит хищника вернуться в ловушку и оставляет его там.

Но вспомним очень сходный сюжет знаменитой арабской сказки о рыбаке и джинне, выпущенном им из бутылки. Здесь рыбак сам ухитряется возвратить джинна в бутылку; третий участник не появляется. Именно это принципиальное различие позволяет отнести все перечисленные выше к сказкам о судах, а последнюю — нет. Персонажи, спорящие о волшебном предмете, также могут разрешить спор сами: хитростью или поединком; медведь и человек в известной сказке могут сами разделить урожай на вершки и корешки и т. д. Сопоставим эти истории с любым из текстов нашего сборника, и мы увидим все ту же главную разницу.

Столь же обязательно наличие в исходной ситуации как минимум двух тяжущихся. Как уже упоминалось, один из них может разыскиваться или подразумеваться (например, если в суд вызван человек, нарушивший закон, его обвинителями предполагаются государство или его представители, или те, чьи интересы он задел, нарушив закон). В бирманской сказке «Как появился кокосовый орех» к берегам страны прибивает плот с тремя преступниками и царь выносит им приговоры за преступления, совершенные в другой стране. Но вот пример иного рода. В ряде сюжетов участник тяжбы должен доказывать свою правоту, отгадывая загадки; это своеобразная сказочная разновидность ордалии, «божьего суда» (см., напр., татарскую сказку «Хвастливый бай», .№150, и примеч. к ней). Сопоставим эту сказку с классическим древнегреческим мифом о Сфинксе, загадывающем загадки Эдипу (если не разгадает — смерть), или с бирманской сказкой «Монг Паук Чайн», где царица ставит герою условие: «Я загадаю вам загадку. И если... вы разгадаете ее — умру я. Если же нет — умрете вы» [72, 67]. Роль Сфинкса можно сопоставить с ролью судьи в татарской сказке, роль Эдипа — с ролью ответчика; но второго тяжущегося нет, и неясен характер тяжбы, что и не позволяет отнести древнегреческий и бирманский тексты к числу рассказов о судах[9].

В некоторых случаях, правда, один персонаж может совмещать в себе одновременно две роли: к тяжущейся стороны, и судьи. Превосходный пример — турецкий анекдот «И ходжа — двуличный кази»: «Пришел однажды к нему человек и говорит: „В ноле паслись коровы и пеструшка — должно быть, это ваша корова — боднула в живот нашу корову и убила ее. Что за это полагается?" Ходжа отвечал: „Здесь хозяин ни при чем. К животному нельзя предъявлять иск о пролитой крови¹¹. Тогда человек заметил: "АХ, я ошибся, не ваша корова убила нашу, а наша убила вашу". — „Ну, тогда вопрос усложняется. Достань-ка поскорее с полки вот ту книгу в червем переплете!"» [25, 176].

Иногда судья берет на себя и роль советчика (см. индийский рассказ «Изображение в зеркале», № 77).

Как уже упоминалось, в рассказах-дилеммах судья оказывается неспособным найти решение и роль судьи иногда предлагается взять на себя читателю. Часто в сходных вариантах одного и того же сюжета судья в самом тексте вообще не появляется, рассказчик обращается за «судом» прямо к читателю. Несмотря на принципиальную близость таких сюжетов, мы для сборника предпочитали все-таки варианты, где судья был представлен эксплицитно, как персонаж[10].

Разные судьи пройдут перед читателем на страницах этой книги. Тут в люди, и животные [заяц, паук, черепаха), и духи или божества (Ньяме у бауле, бурятский Эсегэ-малан, древнеегипетская Эннеада), и даже неодушевленные предметы иди стихийные силы (гора, ветер). Судьей мог быть и знаменитый фольклорный хитрец (Насреддин, Бирбал, Абу-Нувае), и глава племени или государства (вождь, король, султан), и духовное лицо (мулла), и старейшина рода, и совет таких старейшин[11]. При всей фантастичности некоторых судов этнограф и историк судопроизводства несомненно сможет почерпнуть из этих текстов немало реальных сведений о жизни, обычаях и правовых нормах разных народов.

Н. Д. Фошко в предисловии к сборнику «Кхмерские мифы и легенды» [71 ] выделяет в числе обязательных персонажей кхмерских юридических сказок так называемого «ложного судью», т. е. первого, к кому обращаются тяжущиеся. «Судья не может удовлетворительно разрешить спор, справедливое решение выносит король» [71, 19]. Это действительно постоянная характерная особенность именно кхмерских сказок, убедительного объяснения которой пока не предложено. При сходстве многих кхмерских сюжетов с индийскими, пишет Н. Д. Фошко, можно отметить ряд национальных особенностей. «В индийских сказках судья — деревенский староста, в кхмерских — король. В индийских сказках плату чаще всего требует бедняк. Кхмерам кажется, что бедняк у бедняка денег не попросит. Вот богачу, привыкшему получать и копить деньги, такая идея прийти в голову может» [71, 20].

Вообще обращает на себя внимание обилие сказок о судах и судьях в кхмерском фольклоре. «Склонность кхмеров к „юридической" сказке, — считает Н. Д. Фошко, — объясняется, на наш взгляд, тем, что в средние века камбоджийское общество состояло главным образом ив свободных крестьян, частые конфликты которых с феодалами обычно решались в суде, куда они имели право обращаться» [71, 20].

Остановимся особо на тех рассказах, где в суде участвует божество или волшебная сила — не обязательно персонально, как в шумерском мифе «Лахнар и Ашнан» или бурятской сказке «Бедняк»; здесь боги, по существу, очеловечены и выносят решения, которые можно было бы приписать в обычному судье. Интересней переходные случаи, как, например, в сказке бирманской народности нага «Почему кошки едят мышей». Здесь наты (анимистические божества, духи) решают судьбу мышей и кошек игрой в кости: «Если проиграет нат котов, мыши будут есть кошек. Если же проиграет нат мышей, то кошки будут есть мышей» [110, 411. Такое бросание жребия — типичный пример так называемой ордалии, или «божьего суда»; забавно, что к нему прибегают персонализированные божества. Как правило, в сказках о «божьих судах» бог дает знать о своем приговоре косвенно.

[1] О существовании определенных правовых понятий «до права» пишет О. М. Фрейденберг: «Старая теория о первоначальной стадии полного произвола и господства страстей должна быть так же опровергнута, как теория первоначального беспорядочного сожительства полов или теория первоначального социального произвола с его насилием и грубостью („дикостью", людоедством, кровожадностью и т. д.)» [14, 153; первая цифра здесь и в дальнейшем означает порядковый номер источника в списке литературы, вторая — страницу].

[2] Ср., например, в древнеиндийской «Панчатантре»: «О водоемах, о прудах, домах, колодцах и садах/Пускай сосед решает спор, — так Ману поучает нас» [84, 208]. (Ману — легендарный мудрец, которому приписывается известный сборник древнейших законов.) Или в персидской «Книге попугая»: спорщики решили «избрать судью, стали на краю дороги и сказали: «Первый, кто подойдёт с этой стороны, будет судьей между нами» [50, 60]. «Позднейшая логика говорит, — отмечает О. М. Фрейденберг, — что судья имеет специальные данные, делающие его разбирателем тяжбы. Однако низовые суды в том и состоят, что судьи в них „выборные", прямо из народа, а не люди с юридическим образованием» [14, 155].

[3] Здесь вольно излагается лишь один из вариантов каждого сюжета: вместо животного в сказке может выступать чудовище, вместо братьев — друзья и т. д. Это обстоятельство, кстати, во многих случаях затрудняет отыскание нужного сюжета в существующих указателях. Так, сюжет, соответствующий нашему № 236 («Сваренный горох может расти так же хорошо, как из сваренных яиц выводятся цыплята»), в указателях Аарне — Томпсона, Ларне — Андреева [2, в дальнейшем — АаАн) и «Восточнославянская сказка» (3, в дальнейшем — ВС] помещен в разделе «О чертях» (821 В. Черт-адвокат); между тем в известных записях (см. примеч. к № 236) сплошь и рядом фигурирует вместо черта человек, трикстер. Человек нередко оказывается и героем сказок, помещаемых обычно в разделе о животных, и т. д.

[4] «Волшебные сказки обладают совершенно особым строением, которое чувствуется и сразу определяет разряд, хотя мы этого и не осознаём [12. 12].

[5] Возникновению конфликта могут предшествовать самые разнообразные предыстории, иногда весьма обширные, представляющие самостоятельные сюжеты; для рассказов о спорах и судах это, однако, именно предыстории.

[6] «Дилемма» в данном случае — условное обозначение; сторон (и возможностей выбора) может быть и больше двух.

[7] Не всегда вынесению приговора предшествует судебное следствие (допрос свидетелей, эксперимент и т. п.); решение может выноситься и без мотивированных доказательств, на основе догадки, внутреннего убеждения судьи или вообще произвольно. Фольклор здесь в какой-то мере отразил реальную практику судопроизводства, которая у разных народов в разные периоды не требовала обязательной мотивировки судебного решения. Ср. в древнем Египте: «Решение объявлялось без мотивов Судья безмолвно прикладывал ко лбу той стороны, в чью пользу было решено дело, изображение истины, которое он носил на шее» [8, 64].

[8] В некоторых рассказах суть конфликта может излагаться уже после обращения в суд и т. п. В. П. Пропп называл такие отступления от последовательности не нарушением её, а частичным введением обращённой последовательности. [12, 97]. На деле конфликт, конечно же, всегда предшествует обращению в суд. “Воровство не может произойти раньше взлома двери… Свобода и последовательности ограничены весьма тесными пределами, которые могут быть приведены в точности” [12, 25].

[9] Правда, с некоторой натяжкой можно было бы в первом случае счесть тяжущейся стороной (и одновременно судьей) самого Сфинкса, установившего некий закон, который Эдип нарушил, а во втором — царицу; но ради С1рогости мы тексты такого типа рассматривать не будем.

[10] Рассказы-дилеммы в известном смысле можно отнести и к жанру загадки: практически они и бытуют как развернутые загадки, в этом качестве рассказываются и включаются в сборники. Подробней см. об этом дальше.

[11] Интересно сравнить некоторые сказочные описания судов со свидетельствами о реальном судопроизводстве. Вот, например, как описывает юридические отношения у народности тем (Центральное Того) известный исследователь фольклора и культуры Африки Л, Фробениус: «Если возникает тяжба или совершается какое-то преступление, например воровство или разбой, то старики вместе с истцом, а иногда и вместе с обвиняемым (ответчиком) идут к уроисо (верховному вождю. — М Х) в город Паратау. Там старики собираются на судебное заседание. Они садятся на корточки в круг и по очереди встают, чтобы произнести свое слово в защиту или в обвинение. Словом, происходит самое настоящее судебное разбирательство» [153, 145]. В подтверждение автор приводит примеры разбора нескольких дел, в том числе по обвинению в супружеской измене, воровстве, убийстве/