– Какого черта ее вообще занесло в Венгрию?
– Понятия не имею. Но я уверен, послание в Нью-Йорк уже отправлено через нужных лиц. Все активно выбивают командировки в Берлин, но первым делом бегут не на Вильгельмштрассе[36]. А куда бы вы думали? На Курфюрстенштрассе, в Четвертое управление! Там в одном из залов сидит сотрудник, который выписывает новые свидетельства, паспорта и удостоверения. Бóльшая часть сотрудников гестапо уже навестили его. Теперь они пекари, адвокаты, страховые агенты, банковские служащие – кто угодно, но не люди в форме. Можно даже фамилию выбрать. В лидерах пока Гольдман.
Габриэль расхохотался:
– Нет, но позвольте, это даже лучше, чем возня с куплей-продажей евреев! У меня язык не повернется упрекнуть их. Ведь это даже не лицемерие, а банальное чувство самосохранения, а мне как врачу оно очень импонирует. Хм… Гольдман… Гольдман… А если Линдман?.. Интересно, Эйхман в курсе, что творится в его управлении, пока?..
– Я думаю, Эйхман первый же и выправил себе новый паспорт, а то и не один, если в его голове сохранилось хоть зерно разума. В его случае небольшая пачка паспортов не помешает.
– Кстати, гауптштурмфюрер фон Тилл, а вы сами решили, что скажете миру после? – И Габриэль с интересом посмотрел на меня.
5 мая 1994. Аэропорт
Объявили посадку на самолет. Но Лидия словно не слышала. Она уткнулась в тетрадь, не замечая суеты вокруг. Лишь после второго объявления она нехотя поднялась и пошла к выходу. Закинув сумку с ручной кладью на полку, она села на свое место и вновь погрузилась в чтение.
«То, что происходит внутри человека в момент истинной любви и такой же истовой ненависти, суть одно. И то и другое способно как сломить могучего, так и наделить великой силой слабого. Вот почему теперь все в прошлом: все чувства, эмоции, вся ненависть… и вся любовь. Закончилось то, что двигает саму жизнь.
Сейчас у нас возня. Тлен. Мы живем тем прошлым. Мы будем жить только им, как бы ни пытались забыть и бежать от этого. То было самым ярким в наших судьбах. Самым ярким черным пятном. Сейчас все белесое, слепое, на ощупь.
Мои милые трупы, души, ушедшие раньше, вы мне нужны. Я и не подозревал, что столь сентиментален. Как же я жажду момента, когда присоединюсь к вам, мои боли: отец, Х., Фр., Г. А самое главное – к тебе, моя низшая раса, мой недочеловек, моя еврейка, моя непорочность, мой милый хрупкий нежный труп, моя мертвица, моя живейшая из всех живых, моя душа, мой разрыв, моя Б. Только ты, мой дьявольский ангел, мой воздух и мое упоение, и была моей жизнью. Моей единственной любовью. Потеряв тебя, я потерял все и самое себя. И, когда тебя не стало, не нужно было делать попыток забыться. Я истово мечтал о самоубийстве, но нельзя. Нельзя, ибо уверовал. Радует только одно – уже скоро. Скоро, Б., совсем скоро. Я уже иду к тебе, мой лучезарный номер, лагерная узница. Слиться с тобой в вечности, и большего мне не нужно… Потерпи, душа моя, недолго осталось. К кому я обращаюсь? К твоей ли душе, к своей ли, я и сам уже не понимаю, в моем разуме они слились воедино, я уже не ощущаю, где заканчиваюсь я и где начинаешься ты, моя Б. Хотя имею ли я право так говорить, ведь моя душа поражена пороком. Моя душа убита грехом. И я имею в виду не грех убийства, физической расправы как таковой, но уничтожения чувства любви, ниспосланного Богом. Я помню, как ты рассказывала мне о матери, у которой отобрали детей и отправили в газовую камеру, о том, что душа ее устремилась за детьми в ту камеру и отошла вместе с ними в вечность. То же самое произошло и со мной, моя душа уже давно там, с тобой, с того самого мерзлого дня. Здесь же паразитирует мертвая оболочка, которой ни до чего нет дела. Как же это страшно – ничего не хотеть. Для всех ты мертва, но я все еще осязаю тебя физически, чувствую тебя, твои запахи, твое болезненное голодное дыхание, жар твоей измученной иссохшей плоти явственнее, чем чувствовал горенье моей собственной плоти, когда отец прижигал раскаленным железом эсэсовскую татуировку, маскируя адовую метку. Ты существуешь, пока существую я. Ты страдаешь, пока страдаю я. Мы безысходно оцепенели друг в друге. Я донашиваю свое тело, мечтаю наконец избавиться от него естественным путем и туда, к тебе. К тебе… Пришлось поверить и в Бога, и в бессмертие души, иного пути не было. И понять, что правда в том, что Любовь есть мера всего. Любовь всякого ко всякому и ко всему. Любовь от разума, но разумом не управляемая. И не моя это правда, а правда каждого».
Лидия откинулась в кресле и суетливым нервным движением попыталась расстегнуть верхние пуговицы. Ей вдруг стало тесно в плотной блузке, да и во всем самолете. Не сумев расстегнуть ворот, она бессильно уронила руку на тетрадь и склонилась к холодному стеклу, за которым плыли облака. По иллюминатору стекали капли конденсата, что-то струилось и по щекам.
Валентина убила не в наказание. Нет такого убийства, которое могло бы наказать хоть за сотую долю страданий, причиненных ее народу. Это было бы лишь еще одно бессмысленное убийство, ими же порожденное. Она убивала его и не в искупление: какая смерть искупит такое? Нет. Она убивала его в благодарность той, которая молилась за него всю жизнь. Сделала то, чего жаждал он сам, ради той, которая была над всеми ними, которая стала святой еще при жизни в своем марше смерти.
Каждый день к нам прибывали новые транспорты со всех лагерей Восточной Польши, их экстренно эвакуировали под натиском стремительно приближавшегося фронта. Вместе с грязными заключенными, уже знавшими, куда они прибыли, и молчаливо вливавшимися в местные рабочие команды, из вагонов вываливалась очередная порция тифа, скарлатины и дифтерии. Эти финальные транспорты заставили лагерь содрогнуться от очередных эпидемий. Небольшой спад наступил, когда затяжные дожди уступили место снегу. За одну ночь бараки покрылись белым налетом изморози, быстро обметенным холодными колючими ветрами. Уже через несколько дней снегопады повалили с такой силой, что промозглым ветрам стало не под силу сметать снег с построек и вскоре все лагерные сооружения укрылись толстой снежной шапкой, нависающей над дверьми. После сирены отбоя лагерь, освещенный светом редких прожекторов, серебрившим снежные навалы и сугробы, выглядел спокойно и умиротворенно. И если бы не далекий гул артиллерии, то в моменты ночной тиши можно было и вовсе позабыть о войне. Чистый снег многое скрасил.
Лагерную администрацию уже никто не контролировал. Управлению было не до проверок, лагерь был волен творить что вздумается. «Финальный всплеск, божественные полномочия», – как сказал Габриэль. И пока одни охранники в пьяном угаре наслаждались этими полномочиями, другие сотрудники лагеря бежали от них. А промышленники, когда стало ясно, что не сегодня завтра танки русских, уже захвативших плацдармы на западном берегу Вислы, ткнутся в их заводы и фабрики, тут же заявили, чтобы мы немедленно забрали заключенных с их производств. Никто не мог убедить фюрера выделить дополнительные резервы для усиления на Восточном фронте. Гудериан[37] молил хотя бы о нескольких пехотных дивизиях, чтобы сосредоточить силы на создании мощных оборонительных рубежей, но фюрер лишь по одной ведомой ему причине перекидывал все танковые соединения и резервные армейские части, которые удалось наскрести, на Западный фронт.
Через несколько дней, когда Геббельс начал надрывать глотку о небывалом успехе нашего наступления в Арденнах, на чужой французской земле, мы поняли, для чего была нужна эта переброска. Рывок отчаянных! Все эти дивизии, танки, боеприпасы и артиллерия необходимы были в первую очередь на Восточном фронте, чтобы защищать от русских наши Силезию, Померанию, Западную и Восточную Пруссию – да что там Пруссию, уже скоро и сам Берлин. По слухам, которые распространялись среди охранников со скоростью света, русские превосходили нас в живой силе раз в шесть-семь, не говоря уже о материальном обеспечении. Даже если это было преувеличение, рожденное страхом, полагаю, оно было не так уж и далеко от истины, учитывая, с какой скоростью они продвигались. Всякому было ясно: если Верховное главнокомандование в ближайшие дни не вернет из Арденн помощь, то судьба нашего фронта была окончательно предрешена.
Тридцать первого декабря весь офицерский состав лагеря собрался в клубе ваффен-СС. Столы были накрыты скромно, впрочем, выпивки это не касалось. После ужина кто-то запел праздничный гимн, но, тут же сбившись, умолк. Мало кто разговаривал. Большинство молча поглощали остатки еды с тарелок. Я размышлял, где мне доведется встретить следующий Новый год и доведется ли вообще? В том, что это был последний Новый год великого рейха, сомнений не было. Судя по лицам, подобные мысли одолевали и остальных.
– Это какая-то нелепица, я не верю, что такое возможно, – бормотал кто-то рядом со мной, – еще пару недель назад Гиммлер заявлял, что все идет по плану фюрера и к концу января мы выйдем к побережью Ла-Манша, и что же? Наши войска даже не смогли захватить мосты на реке Маас.
– Им попросту не на чем, да и незачем переть к Ла-Маншу. Наши так и не сумели добраться до топливных складов в Льеже и Намюре.
– До чего докатились! Пытаемся разжиться вражеской горючкой, а на собственное снабжение и не рассчитываем. Вся эта Арденнская операция – сумасшествие. Мало того, что оголили наши задницы перед врагом, так еще и потеряли все, что могли: бронетехнику, топливо, боеприпасы, людей! Еще неделя, и уже ничего не останется, чтобы вернуть сюда для защиты. А русские, как пить дать, начнут наступление после праздников и выпустят нам кишки!
– Нужно признать, в Арденнах мы захлебнулись и уже не выгребем.
– Переговоры, переговоры о перемирии надо начинать! Пока еще можно говорить о перемирии, а не о капитуляции. Уверен, даже такой толстолоб, как Геринг, осознает это.
– Никто не наберется смелости сказать об этом фюреру. Все боятся, что за такое он отправит в лагерь или вообще поставит к стенке.
– Значит, дождемся, когда это сделают русские!
– Фюрер и его штаб уже давно тонут в потоке каких-то фантазмов, – задумчиво проговорил офицер, которого я до этого не видел, очевидно, он прибыл в лагерь недавно. – Своим генералам он рассказывает о необыкновенных темпах роста нашего производства, промышленникам он говорит об успешных военных операциях. Но ведь это существует только в его воображении. Все это понимают, но никто даже не пытается вразумить его. Никто уже не думает о будущем страны. Совещания верховного командования стали откровенной клоунадой, там уже ничего толково не решается, одни споры. Борман пытается что-то доказать Гудериану то по поводу отрядов самообороны, то про уполномоченных по воспитанию. Будто тому есть хоть какое-то дело до подобной ерунды. Фон Заукен верещит, что не будет подчиняться гауляйтерам. Генерал Кристиансен не может набраться смелости прямо сказать, что ни один истребитель новейшей конструкции так и не сошел с конвейера. Геринг откровенно спит на своем портфеле из зеленой марокканской кожи. А во главе всего этого паноптикума восседает фюрер с явными признаками какой-то серьезной болезни.
Состояние фюрера уже давно стало предметом слухов и сплетен. Поговаривали, что у него трясутся голова и вся левая половина тела. Пытаясь это скрыть, он постоянно накрывал дрожащую левую руку еще здоровой правой. Те, кто был вхож в его штаб, подмечали, что он совсем обрюзг, отек, ссутулился до вопросительного знака и еле передвигал ноги при ходьбе.
– Его уже попросту боятся тревожить, – продолжал тот офицер, – любой неугодный ему доклад заканчивается взрывом ярости, который выжимает его подчистую, он покрывается красными пятнами и, изможденный, падает в свое кресло. Но, едва он отходит, начинает снова обсуждать то же самое. Как выяснилось, у него уже и провалы в памяти. Он теперь обрушивается с одинаковыми нападками как на евреев, так и на генералов. Морелль[38] ни на минуту не покидает ставку. Говорят, в его чемодане всегда наготове около шестидесяти разных лекарств для фюрера. Конечно, мы знаем, мы понимаем, какой великий груз на его плечах, да и кому по силам выдержать такое нервное напряжение на протяжении многих лет, но это…
– …болезнь Паркинсона, – спокойно проговорил Габриэль.
– Что, простите?
– Идиопатический синдром паркинсонизма, дегенеративное заболевание. Тремор, расстройство двигательной функции, волочащиеся ноги, искривление позвоночника. Это многое объясняет, в том числе и нападение на Россию.
[36] В Берлине во Дворце принца Альбрехта по адресу Вильгельмштрассе, 102, располагалось Главное управление имперской безопасности (РСХА).
[37] Гейнц Гудериан (1888–1954) – генерал-полковник немецкой армии, генерал-инспектор бронетанковых войск, в 1945 г. начальник Генерального штаба сухопутных войск, отвечавший за Восточный фронт.
[38] Теодор Гилберт Морелль (1886–1948) – личный доктор Адольфа Гитлера в 1936–1945 гг.
Конец ознакомительного фрагмента.