Городок в Западной Украине. Десять тысяч евреев, даже больше. Эсэсовцы с собаками вывели их всех за черту города. Там были разные… Слабых и измученных поддерживали сильные мужчины. Когда толпа дошла до поля, солдаты приказали им рыть ямы. В какой момент они осознали, что роют не укрепления, а себе могилы? Меня там не было, я не знаю. Группа за группой подходили к краям этих ям, раздевались – и их тут же расстреливали. В один день не уложились – когда стемнело, оставшиеся евреи встали в колонну и отправились обратно в город. Чтобы следующим утром вернуться, уже зная наверняка…
Урочище Бабий Яр. За два дня – тридцать четыре тысячи евреев. Насколько нужно было упростить собственное убийство, чтобы за один день команда Блобеля смогла расстрелять семнадцать тысяч человек? Не удушить в камере, а именно расстрелять. Я причастен к обоим способам, я знаю, о чем спрашиваю. У меня все подсчитано – было много свободного времени, да. Я хотел знать точно… Это был конец сентября – рассвет в 5:50, заход в 17:40. Световой день – 11 часов 50 минут. Оставим погрешность в несколько минут, впрочем, как и в несколько человек – детей младше трех лет в те дни подчиненные Блобеля не считали. 33 771 человек. Два световых дня. 1420 минут. 23, 7 в минуту. Детей младше трех лет… да, говорил уже. Поэтому не погрешу против истины, если скажу: и двадцать четыре в минуту было, и все двадцать пять. Черт подери, даже многие из нас узнали точные цифры только после войны, а то ведь все больше приблизительно, округленно. Взять, к примеру, Олендорфа – не дурак, воспитан, интеллигент, эксперт в юриспруденции и экономике, профессор, между прочим. Его обвели вокруг пальца в Нюрнберге. В его деле был пробел длиною в год, и обвинитель от США спросил, чем же эксперт по внешнеторговым связям Министерства экономики занимался весь этот год. Олендорфу воспитание не позволило лгать. Признался, что был командиром айнзацгруппы D. “Значит, командиром айнзацгруппы D?” – заинтересовался американский капитан-лейтенант Харрис, еще до конца не осознавая, что за птица в его руках. “И сколько же на счету вашего отряда?” – спросил он обтекаемо. Я буквально вижу, как Олендорф пожимает плечами в полной уверенности, что его обвинителям и так все известно. И говорит: “Тысяч девяносто…” Он ошибся на две тысячи, что еще неплохо. Что такое две тысячи в той общей массе? Немудрено им потеряться.
Еще раз повторю, я не пытаюсь оправдаться. Жертвы здесь они, злодеи – мы. Это аксиома, и ныне я ее главный адепт. Но я бы побеседовал с таким евреем, который бы признал, что покорился и легко передал злодеям в управление свою жизнь. Найдите мне такого. Я попрошу объяснений. На что они рассчитывали? Самое банальное объяснение, которое приходит мне на ум, – извечное человеческое, когда никто не хочет жертвовать собой, а в итоге в жертву идут все. Они боялись пойти гигантской толпой на охранников, ведь первые ряды наверняка были бы расстреляны. Но потом понадобилось бы время перезарядить оружие… А никто не хотел быть в этих первых рядах павших. Все хотели быть в массе позади, за спинами других. Все надеялись, что обойдется и именно его не тронут. Перетопчутся, перетерпят, а там вновь дышать разрешат.
Или все было не так? Тогда дайте мне другое объяснение! Почему меньшинство, к тому же занятое войной на два фронта, с легкостью уничтожило большинство? Я должен был подумать про это раньше, когда в юности читал про Марлоу[25]. Почему тридцать дюжих голодных каннибалов не расправились с Марлоу и его командой в количестве четырех человек? Что за сдерживающее начало, что за обуздание, что за выдержка и дикая первобытная честь сдерживала тех каннибалов от того, чтобы наброситься на своих слабых белых хозяев и пожрать их посреди диких джунглей, которые бы навеки скрыли тайну этого обеда? Что ж… Нужно признать, что перед некоторыми вопросами пасуют все догадки, как верно подметил Марлоу, а потому они останутся среди тех тайн мироздания, которым так никогда и не доведется быть раскрытыми. Зато Марлоу с отчетливой ясностью понял другое: что дикие первобытные инстинкты таятся в глубине каждого человека, даже если он обряжен в элегантное европейское платье. Куда меня понесло, старого дурака, мысли путаются, не о том пишу, не о том! О другом надо: теперь мы пытаемся рассудить, кто виноват и в какой степени: одни подталкивали, другие делали, третьи умалчивали, четвертые покорялись, пятые попускали. Очевидно, повинны все, ибо в геенне огненной оказались все мы, прошедшие тот путь от ареста до газовой камеры. Кто-то прошел по центру этого пути, кто-то в сопровождении, а кто-то – наблюдая с обочин. И все мы обманулись: кто-то в своих ожиданиях, кто-то в своих идеалах, а кто-то в том, что есть человек.
Есть такая богиня в древнеиндийской мифологии – Дурга, о ней мне поведал один достопочтенный лагерный доктор. Ее призывают как для защиты чего-то славного, так и для… разрушения того, что мешает дальнейшему развитию. Вам кажется, это противоречие, но то весьма тонкий момент – не обязательно создавать что-то полезное, достаточно устранить то, что мешает созданию. Еще древние постигли эти взаимодействия, на которых стоит мироздание: не мешай злу, и оно свершится, не мешай созданию прекрасного, и оно родится. Эти взаимосвязи очевидны, но что-то из раза в раз заставляет нас забывать эти принципы и отходить от них в урон себе же. А потому сегодня вы намеренно отмахнетесь, решив, что вас это не касается, завтра согласитесь потерпеть, приняв, что так нужно, послезавтра начнете тонуть в тяготах и боли, а к выходным взвоете от ужаса, но кто уже обратит внимание на ваш вой возле расстрельного рва? Там все воют».
Укутанная в простыню как в саван, Бекки сидела ровно, словно ее вытянули по струне. Ее руки были спрятаны в белых складках ткани, спадавшей до пола и покрывавшей также и ноги до самых пят, я видел лишь заостренное лицо с застывшими глазами, устремленными в воспоминания, которых никогда не должно было быть у того славного, ласкового и доброго ребенка, какой я ее знал много лет назад.
– Поначалу было жаль мой дом, мою одежду, потом волосы, потом здоровье, а потом мне уже ничего не было жаль, я хотела только одного – есть. Я стала частью полосатого отупевшего скота, в которого нас всех и превратили. И так было все время, пока меня не перевели. Все время. Лишь однажды другое чувство на время перебило голод. Такое же одуряющее – страх. Это было как-то утром, мы не работали, было свободное время. И вдруг мы слышим свист и лагеркапо заорала, чтобы все немедленно возвращались в бараки. «Кроме евреек! Еврейкам выстроиться перед своими бараками в шеренги! Шевелитесь, суки!» Я не понимала, для чего нам велели выстроиться. Кто-то шепнул: «Селекция». Тогда я впервые увидела Таубе в деле. Это зверь. Он шел вместе с лагеркапо и надзирательницей Хассе вдоль шеренги и разглядывал нас, как кобыл на базаре. Хотя нет, хуже, кобыл похлопывают по шее, проверяют шерсть, зубы… А к нам он не прикасался из чувства отвращения. Он смотрел на нас как на червей в навозе, как на паразитов. Потом нам было велено раздеться и по одной выходить вперед. Мы по очереди делали шаг, Таубе кидал взгляд и кивал: либо направо, либо налево. Все мы там были одинаково истощены, разница в том, что у некоторых гнойники были свежие и воспаленные, а у других уже подсыхали. Так что никто не понимал, какая из сторон означала газовые камеры. Наконец настала моя очередь. У меня было очень расчесано все сзади: спина, поясница… Но спереди я выглядела не так уж и страшно, всего несколько царапин, на что я и уповала. Таубе лениво посмотрел на меня и кивнул направо. Управитель судеб Таубе… Все во мне оборвалось, к тому времени я была уверена, что правая сторона означала смерть. Ведь нас было человек пятьсот, из них слева было большинство, а справа – лишь небольшая кучка. Не могли же на смерть отправить почти всех, значит, только тех, что справа, – так я еще рассуждала тогда. И думала: господи, почему не тогда, с матерью, зачем нужно было мне пережить весь этот лагерный ужас? Пока я сходила с ума, очередная, которую Таубе отправил к нам, стала радоваться. Она мне и объяснила, что на тех, справа, нет живого места от гнойников, а у нас крепкие ноги, сравнительно чистая кожа. Я смотрела на других и не видела отличий, о которых мне сказала эта девушка, – такие же лысые, худые, испуганные. «Новенькая. Через месяц научишься отличать. Перед селекцией всегда щеки щипай, чтоб покраснели, губы кусай, чтоб припухли и цветом налились…» Так я познакомилась с Зофкой.
Толпу женщин, которых Таубе отправил налево, погнали в двадцать пятый, ты знаешь, это блок для смертниц за проволокой. Мы же подхватили свою одежду и кинулись по баракам. Чтоб ни одной лишней секунды не задержаться в присутствии Таубе. Ночью мы слышали, как те женщины, одуревшие от страха, бились о стены барака смерти. Они не плакали – они выли… Потому что они знали, что им предстоит быть удушенными газом. Они были лишены даже той милости, которую тут даруют прибывшим, – неведения до последней секунды. Когда утром мы вышли на поверку, в блоке было уже тихо: ночью приехали грузовики и увезли всех в крематорий.
Простыня съехала с плеч Бекки, но она не замечала. Я боялся, что ее продует, и снова укрыл. Но ткань была влажная. Я сходил в спальню, принес одеяло и накинул на нее вместо простыни. Бекки молча ждала, когда я закончу.
– Это все был карантин, – продолжила она. – После карантина нас начали распределять по рабочим командам. Я к тому времени уже сдружилась с Зофкой, мы старались держаться вместе, надеялись, что попадем в одну команду. Но ее присмотрела капо из Райско[26] – великая удача: мы уже знали, что там работали в теплицах. Вот что такое лагерное счастье… Потом говорили, что будут набирать в картофельную команду, а это уж совсем запредельное счастье! Да, конечно, все знали, что они там будут чистить тупыми оловянными ножами горы старой вялой картошки, сотрут руки до мяса так, что в чаны с водой уже будет капать кровь. Но на кухне! Не только под крышей, но и в тепле! Я тоже надеялась… А потом меня отправили в рабочую команду в Биркенау. Тогда я впервые обругала себя за надежду.
Я помню свою первую минуту там. О, это было страшно. Меня втолкнули в жилой барак. Помню, когда глаза привыкли к полумраку, я начала различать эти бесчисленные соты, полные нечистот. Сотни нар, пустых и покрытых прелой соломой. Ты смотришь, и твой взгляд утягивает вглубь, в самое нутро этого ада, туда, где нормальному человеку и вздохнуть нельзя. А там они, которые проводят на этих нарах ночь за ночью. Но они уже и не люди – существа, дышащие от пайки до пайки. Мне надо было где-то устроиться, я посмотрела, что творится на нижних нарах, и решила, что лучше умру, чем лягу туда. Тогда я попыталась взобраться на второй этаж, но оттуда на меня зарычали страшные создания: лысые грязные уроды с черными заостренными осколками вместо зубов. Они стали бить меня котелками по рукам, пока я не отпустила доски. Я посмотрела на них еще раз и тут, к своему ужасу, поняла: это бывшие люди, которые вошли в этот барак такими же, как и я. И скоро я стану одной из них. И видимо, тоже буду в животном ужасе бить новенькую, чтобы она не влезла, не отобрала драгоценные сантиметры. Будто эта новенькая пришла в барак по своей воле…
Уже через десять дней у меня пропала всякая нужда в чистоте. Я костенела в своей грязной корке, опускаясь все ниже и ниже. Перестала понимать, для чего здесь чистое лицо, руки, шея. А потом как-то раз увидела «мусульманку»[27]. Видел их? Руки-ноги совсем тонкие, суставы торчат так, что, кажется, сейчас прорвут кожу, а кожа иссохшая, как пергамент… И вздутые животы всех цветов: серые, желтые, посиневшие, бледные, почти прозрачные. У таких живот трогаешь, а ощущаешь позвоночник. Я боюсь их. Они как привидения, застывшие между двух миров. Уже не принадлежат миру живых, но еще не попали в царство мертвых. Как будто не люди, а труха – дунь на такую, она разлетится пеплом еще до печи. И вот это была одна из них. Она смотрела перед собой пустым взглядом. Потом еще одну – на закате они выползали погреться на солнце. У всех были лица без какого-либо намека на мысль и стремления.
У всех тут стираются все грани национального, социального, возраста, даже пола. Кто-то сочится от барака к бараку, и не знаешь, это мужчина, женщина, старик, молодой, вор, банкир, учитель… Кем оно было в прошлой жизни, которой больше не существует?.. А эти, «мусульмане», отупевшие, опустошенные, и вовсе как один, размноженный тысячу раз. И каждая следующая копия бледнее, как будто краски остается все меньше и меньше. Они даже не дышат, а урывками воруют воздух, воздух ведь теперь тоже собственность великого рейха. Живые трупы, люди-веревки, вместо глаз пустота. За мыслью о еде они забыли самое себя. Я долго разглядывала ту свою первую «мусульманку». Неужели это тоже человек? Что должно произойти, чтобы я стала такой же? И сколько на это уйдет времени? Оказалось, чуть больше месяца. У иных и того меньше. Видишь ли, сложно протянуть на брюквенном супе, а он иногда прокисает настолько, что уже бродить начинает. И еще пайка хлеба, в котором от хлеба-то почти ничего, одни каштаны да опилки. И при этом работать как пахотный бык. Но дело не только в еде. Я тогда явственно поняла, что если не начну делать то, что положено делать человеку, то и сама окажусь на дне. Ад поглотит и уничтожит последние зачатки жизни. И я пошла в умывальню. Вода мутная, застойная, но я начала тереть лицо, натирать шею до красноты. Глубоко въевшуюся грязь без мыла и мочалки одной холодной водой, конечно, не смоешь, но даже сам этот ритуал вернул меня к какому-то подобию цивилизованного существования. Еще на шаг отдалило от возврата к первобытному, одичалому. Понимаешь, я делала это не ради красоты лица, но ради сохранения человеческих повадок. Иначе здравствуй, стадо, еще дышащее, но уже помазанное в жертвенные агнцы своими же нечистотами. Да, дизентерия у каждого третьего. Халаты, штаны свисают сзади, измазанные непросыхающими испражнениями. Люди обессиливают и уже не способны добежать до туалета и ходят под себя, уже не ощущая процесса. Иногда только по проклятиям соседей с нижних нар и понимаешь, что опять… Я лежала рядом с такой. Мерзко тебе?
Бекки посмотрела на меня с вызовом, я нутром почуял, что она ждет выражение отвращения на моем лице.
– Она корчилась, зажималась, но живот ей скрутило так, что не вытерпела и прямо на меня… Вопрос пары таблеток и гигиены, но не здесь.
И снова я молчал.
– В прежней жизни я много читала. Я помню: «Мыслю, следовательно, существую». Здесь мы уже давно не мыслим, никаких крох разума, одна пустота. Значит, нас уже не существует. Мы пустота. Но разве пустота может так болеть?
Она уронила голову и уткнулась подбородком в грудь. Я не нарушал тишину. Я боялся спугнуть Бекки, как боятся спугнуть птицу, пролетавшую мимо и случайно севшую рядом. Она вдруг подняла голову.
– Думаешь, я хочу выплакаться? Да, это едва ли не самая большая душевная потребность здесь. Нас сотни тысяч ушей, а пожаловаться некому. Как я могу плакаться соседке по нарам о своей несчастной милой матери, когда эта женщина сама захлебывается в своих муках: потеряла детей и мужа, он болел и поэтому был бесполезен на работах, а они дети, вот и все. Пожаловаться ей, что моя мать не пережила транспорт… А у нее в голове только двое невинных детей, удушенных газом. И она расскажет, что не видит за собой права жить после того, что позволила сотворить со своими детьми. И что не пошла на проволоку только потому, что где-то в родной деревне осталась старуха-мать с третьим, младшим, которого удалось спрятать… Но она уже не плачет. Только живые оплакивают мертвых, но разве она живая? Ничего живого в ней уже не осталось, ни капли жизненного сока, ни единой слезы. Она уже давно там, с детьми и их отцом. Только ночью во сне что-то наполняет эту оболочку и она мечется в бреду, повторяет имена детей – это сводит с ума соседей, но ни у кого не достает смелости разбудить ее и упрекнуть.
Плакаться тебе я не буду. Жаловаться на свои боли может человек, сохранивший себя. А я больше не Бекки Вернер, я число. Я откликаюсь на него. Цифры. Остальное украдено. Украдено даже мое лицо! Я была хорошенькая, Виланд, ты помнишь? А сейчас у меня лицо больной старухи. Но эти воспоминания – слишком больно. Только представь, каково это вспоминать, как ходила по парку, дышала свежим воздухом, ела вкусную… просто ела. Из посуды, приборами, носила чистую одежду, свою одежду, сшитую по моим меркам, спала на чистых простынях. Ты помнишь мою кровать, Виланд? О, ты ее помнишь, я вижу. А я заставила себя позабыть. Ты помнишь меня благовоспитанной девочкой из состоятельной семьи. А эта девочка теперь думает только о том, как бы организовать лишнюю еду или теплые носки. Эта девочка подгадывала, когда выгоднее встать в очередь на раздачу. Чтоб ты знал, черпак супа со дна и с вершка чана – это совершенно разные блюда. Эта девочка собирала каждый тряпичный клочок, чтоб хоть немного утеплиться. Здесь так: любой найденный лоскуток ладят на тело, потому что оно самостоятельно не способно больше дать ни капли тепла. Каждое утро девочка шла мимо новых трупов и говорила себе: «Иди мимо, не оглядывайся. Если можешь кому-то помочь, помоги себе». И я помогала… себе. Но воровала не только я, ты сам знаешь. Воруют все. Кто с ходу не постигает звериные порядки лагеря, пропадет – верняк. Обиды, злоба, ненависть, интриги, подставы тут цветут пышным цветом. Нас бьют, да мы и сами друг друга бьем. Мою первую пайку утащила женщина средних лет, у нее было такое грустное лицо и такие добрые глаза. Поэтому каждую ночь я заворачивала тряпье и колодки в свой халат. Украдут колодки – все, пиши пропало. Найти новые не сложно. Сложно найти подходящие. Ты думаешь, мелочи, да? Но, Виланд, нет, не мелочи. Здесь дорога на тот свет начинается с плохой обуви. Достанутся маленькие колодки – сотрешь пальцы в кровь, они пухнут, гноятся, лекарств никаких. Каждый шаг – мука: идешь и кровавый волдырь трется о деревянную колодку, лопается, горит, а остановиться нельзя, удар палкой по хребту обеспечен. Не успевает сукровица подсохнуть, а там уже новый волдырь, еще пухлее, еще кровавее. День-два такой муки – промыть нечем, помазать нечем, – и ступни распухают так, что и в большие колодки не запихнуть. А у тебя маленькие. Вот поутру и вбиваешь в них распухшие слоновьи ноги. И чуть подсохшие во время сна волдыри вновь открываются и кровоточат. Работать на таких ногах невозможно, как и выстоять несколько часов на аппеле, и идти тебе в этих колодках на тот свет…
В лагере нет мелочей. Каждая вещь может стать залогом жизни. Или смерти. Старая гнутая ложка, дырявая миска, пуговица, даже кусок проволоки полезен: ведь это и шнурок, и нитка, чтобы пуговицу приладить. Кубик маргарина на него, конечно, не выменяешь, но четверть хлебной пайки вполне. Тут все меряется едой, Виланд, это главная валюта лагеря, голод тут – основное чувство: с ним просыпаются, с ним существуют, с ним умирают. Я упустила момент, когда он стал определять мое существование. Это происходит как-то внезапно. Кажется, еще вчера ты удивленно смотрел на прокисшее молоко или заветренное пирожное и гневно просил кухарку быть повнимательнее. А вдруг оказывается, что твой впалый живот и похлебке рад. И хорошо, что она горячая и с кусочками овощей. А еще через день ты за любую плесневелую горбушку назовешь чужого другом или… хозяином. Когда я жила в прошлом бараке и давали ложку маргарина или кусочек конской колбасы, хоть и прозрачный совсем, это был праздник. Еда таяла во рту… И за это ощущение ты готов на что угодно: и торговать собой, и обманывать, и убивать, наверное. Я хорошо помню то состояние, когда получала паек раз в сутки. Только самые стойкие могли сохранить часть хлеба до утра. А до следующего вечера – никто. После работ к вечернему аппелю голод становится одуряющим. Слабость такая, что каждый шаг за тысячу, земля плыла под ногами, перед глазами туман. Никакие слова не передадут стоячий голодный обморок. Ты не поймешь, пока сам не… Я расскажу. Есть еще такая конечная точка бессилия. Вроде бы ты еще медленно переставляешь ноги, но во время очередного шага вдруг замираешь, в глазах темнеет, перестаешь понимать, кто ты, где ты. Слабость до умственного помрачения, и сердце тоже не понимает, нужно ему еще биться или можно уже упокоиться. Потом ты слышишь стон. Это твой стон. Но надо справляться любой ценой. Не падать! В какой-то момент возникает небольшое просветление. Нужно успеть ухватиться за этот просвет и вытащить себя… до следующего такого стоячего обморока. Тебе, высшей расе, не понять: голодное дыхание – оно особенное. Это не неприятный запах изо рта, а запах внутренностей, которые готовы переварить сами себя. С каждым выдыханием ты ощущаешь дух своего нутра, оно страшно голодно, его распирает от голода, и вот у тебя уже раздутый живот, а все остальное, наоборот, усохшее, истонченное, заостренное. И зубы, зубы! Я тебе объясню. Иногда ночью проснешься, а вокруг не храп, а скрежет челюстей. Многим снится, как они едят. До хруста в зубах молотят… Так зубы и стачиваются… о несуществующую еду. Мучение просыпаться после таких снов с пустым животом и продолжать дышать голодом. Как жить в таком состоянии постоянно? А еще и выполнять тяжелую работу? А остаться человеком? Мрак. Если бы меня не перевели, то уже бы…
И Бекки вдруг уставилась на меня страшным взглядом. Я молчал. Как и всегда, молчал. Она подалась вперед. Понимание пронзило и исказило ее заострившееся бледное лицо. Она осознала с абсолютной ясностью.
– Ты… это ведь ты сделал, – прошептала она.
И, откинувшись, обессиленно обмякла на стуле.
29 ноября 202… Лекция № 7
– Относительно миллионов лет жизни Земли наш вид находится тут лишь миг, за который мы еще так мало успели. Мы делаем первые шаги в сторону того существования, которое будет признано цивилизационным и вместе с тем самым естественным для человека. Еще несколько столетий назад за родимое пятно, рыжие волосы или разный цвет глаз сжигали: это было верным признаком ведьмы. А сегодня мы знаем, что пятно могло возникнуть в результате внутриутробной травмы или долгого нахождения на солнце, рыжие волосы – рецессивный признак, поэтому рыжих так мало среди нас, а гетерохромия вызвана всего лишь разным количеством меланина в радужках глаз. Еще какую-то сотню лет назад владение человека другим человеком считалось нормой и даже признаком статусности, сегодня рабство – преступление. В начале двадцатого века кокаин применяли в качестве местной анестезии, лечили им насморк, а лекарства с его содержанием активно использовались в травматологии и гинекологии и входили в пятерку самых продаваемых. Тогда же в ходу появились товары с добавлением радиоактивных веществ: в межвоенный период косметика, сигареты, зубная паста, шоколад, питьевая вода, корм для домашних животных, даже презервативы и анальные свечи с радием были на пике популярности и стоили огромных денег. Реклама подавала их как современные, невероятно действенные средства, созданные на основе научного подхода. Состоятельные европейки с удовольствием пудрили носы и щеки пудрой с радием и начищали зубы до блеска радийной пастой. Сегодня каждый школьник знает об опасности радиоактивности. Еще несколько десятилетий назад за дислексию детей ругали и ставили в угол, хотя это всего лишь микронарушения в коре мозга. Леворуких пытались переучивать, видя в этом патологию, но это приводило к психофизиологическим сбоям и заиканию. Сегодня мы оглядываемся на все это: пытки и массовые сожжения женщин или ученых, опыты над людьми и животными, истязания крепостных и рабов, детский труд, феодальное право первой ночи, женское обрезание, малолетние браки, захоронение вдов и прочие вещи, которые шли исключительно от человеческого невежества. И мы не понимаем, как могло это быть нормой? Это кажется нам сейчас признаком и дикости, и глупости. Но люди, которые это все творили, не были ни дикими, ни глупыми, ни плохими. Они просто исполняли существовавшую норму. Как и мы сейчас. Но возникает вопрос. Что из того, что теперь норма для нас, будет ужасать наших детей, внуков и далее? Возможно, сахар, фармакология, алкоголь, вакцинация, наркоз? Или наказание, воспринимаемое во благо, или конфликты на почве разного вероисповедания, или домашнее насилие, голод, болезненные роды, войны? Наверняка что-то еще – это первое, что пришло мне в голову, когда я писал этот текст. Что будет пережито быстрее, а что дольше? Взять хотя бы наказание за какой-либо серьезный проступок или преступление. Наказание в нашем обществе – это инструмент коррекции поведения подлеца. Когда человек наказывает, он чувствует удовлетворение, поскольку он верит, что прав и совершает благородный поступок – что-то сродни геройству. Но если представить, что в наказании нет ни капли геройского и благородного? Это всего лишь неприятная, печальная, не служащая добродетели необходимость по отношению к больному организму. Ведь, когда мы изолируем параноидального шизофреника в клинике, мы не считаем это наказанием, но печальной необходимостью, и мы не испытываем от этого удовлетворения. Кто такой шизофреник? Человек, которого сломала природа. А человек, который совершил проступок, тоже сломан, только природой социума, в котором происходило его становление. Как изменится уже и наша природа – вплоть до физиологического уровня, – если мы перестанем воспринимать наказание как добродетель?
Наш мир уменьшился из-за бурного технологического развития. Я сейчас же могу связаться с Чили, а завтра быть в Австралии. Но мы не стали хоть чуть-чуть ближе друг к другу. Мы продолжаем нуждаться в использовании насилия, чтобы проложить, например, дорогу к источникам сырья или рынкам сбыта. Считается, что мы создали справедливую мировую систему, которая позволяет свободный обмен и торговлю, а всякие ВТО, МВФ, НАТО и прочие наборы букв все это регулируют и обеспечивают на справедливых и одинаковых для всех условиях. Считается, что любая страна может повышать уровень жизни своего народа путем развития мирных взаимоотношений с другими странами. Но все это чушь собачья… Не соответствует действительности, я хотел сказать. Разница людей во взглядах и этнические предрассудки оказываются по-прежнему выше здравого смысла. Мы выбираем конфликт и таблетку вместо мира и здоровья. И вся система построена так, чтобы мы совершали этот выбор. Те, кто извлекает выгоду из противостояний, заботятся о том, чтобы мы продолжали противостоять друг другу. Усилия банков направлены на то, чтобы мы брали бесконечные кредиты из воздуха и оставались в долгах. Фармацевтика заботится о том, чтобы мы оставались больными. Пресса защищает нас от информации обо всем этом. А все вместе они укрепляют систему, при которой все это дерьмо оставалось бы законным. Схема проста: успокаивать, запугивать или ублажать одних и при их пассивности или соглашательстве расправляться с другими. Закончив со вторыми, уже и с первыми можно делать что захочешь. Человек забывает о том, что способен самоуправляться, но постоянное подчинение различным режимам, институтам, порядкам, правилам атрофирует навык управлять собой. Сейчас нам кажется, что все это обыкновенно и будет с нами всегда, но бывают исключения, которые с первого взгляда кажутся отклонением, чем-то нетипичным, чем-то, что расшатывает устои. Но если это якобы отклонение произошло хоть один раз, то оно может стать новой нормой. Мы знаем, что человек способен сжиться с любыми изменениями и условиями. Так почему жизнь вне противостояний и полная самостоятельность и ответственность за себя, в обход всяких государственных инструментов регулирования общества, не может стать обычной, нормальной ситуацией? Для этого людям всего лишь нужно понять, что кругом не враги, а такие же люди – даже друзья, – которые могут совершать и глупости просто по глупости. Тогда, возможно, будет шанс на изменение всей структуры. А пока в ней нет доверия, она будет такой, как я и описал выше, – полной конфликтов и противостояний.
Арман умолк и вернулся на свое место.
Преподаватель продолжал смотреть на него долгим, пытливым и задумчивым взглядом. Он размышлял над тем, что давно терзало его и вновь напомнило о себе после того, как студент дочитал свое эссе.
– Что ж, я участвовал в таких дискуссиях, где не самые последние умы философски замечали, что ядерная война, возможно, единственно заслуженный нами общий итог.
[25] Моряк Марлоу – герой повести польско-английского писателя Джозефа Конрада «Сердце тьмы» (1902). Произведение повествует о путешествии по реке в глубь диких джунглей Центральной Африки, вскрывшем темную сторону человеческой природы благовоспитанных европейских колонизаторов, до того неведомую даже им самим.
[26] Райско – сельскохозяйственная ферма, числившаяся одним из вспомогательных лагерей Аушвица.
[27] «Мусульманин» – на лагерном жаргоне узник крайней степени физического и психологического истощения, который уже не пытался никаким образом изменить свое положение.