«Что ж, сынок, зверь, которого мы выпустили, издыхает. Это всякому теперь ясно. То, что нам предложили в Версале в 18-м, покажется раем по сравнению с тем, что ждет нас после поражения в этой войне. Налеты продолжаются каждую ночь, но никто теперь не ужасается, не возмущается – уже воспринимаем как данность, в которой учимся существовать. Теперь для нас спуститься в убежище и провести там полночи так же обыденно, как чистить зубы по утрам или доить корову, которой у меня уже и нет. Да, теперь всё наоборот, бомбоубежище ныне привычнее, чем надои. Некоторые уже откровенно психически больны, никто не высыпается, все обозлены на англичан и американцев. По радио их налеты называют не иначе как “террористическими”. Интересно, как английские радиостанции называли наши авианалеты в начале этой войны, неужели тоже террористическими? Выходит, что террористы с двух сторон, а посреди обычный человек. Запуганный, осиротевший, обнищавший. Под бомбами. Фугасными. Зажигательными. Они свистят и сотрясают убежище, в котором в темноте сидит этот человек. А рядом с ним еще один. И еще. И еще… Два дня назад выгорел целый квартал в западной части города. Сутки тушили, да разве огнетушители помогут, когда пылает вся улица? Все пожарные машины угнаны на фронт. Разрушены все дома на Варендорферштрассе, нет больше больницы Святого Франциска, как и железнодорожного вокзала. Впрочем, невелика потеря, поезда и так не ходили – дороги везде разрушены. Весь город в дыму, люди задыхаются, да что поделать: ветра нет, дым не рассеивается, так что воронки от бомб не всегда увидишь, можно и нырнуть. А сейчас весь центр – Домплац и Ибервассеркирхплац – в воронках. Одна из бомб упала прямо на хоры костела на соседней улице, монахов выносили и складывали прямо на мостовой. Не захотели бежать в убежище, на Бога, видать, понадеялись… Может, и прав ты был, сынок, доказывая мне тогда, что Бога нет. Какие еще нужны доказательства, когда я лично вынес молоденького монашка без ног и положил на булыжники. Ноги на хорах остались. С Богом, конечно, плохо выходит, я ведь бегаю в бомбоубежище при костеле Святого Антония – грела меня мысль, что крест сверху убережет. А вчера не успел и в своем подвале пересидел. Так что ты думаешь, сынок? Видать, точно по кресту и наводили. Разворотило подчистую. И помолиться негде: храмы уничтожены. И залить горе нечем: городской винный завод разрушен. И залатать раны негде: клиники разбомблены. И пожаловаться некому: ратуши и суда больше нет. Улицы разворочены, щебнем усыпаны, дома полыхают, стеклом плюясь на мостовые, изрыгают мебель и вещи – это потерявшие всякий разум жильцы рвутся внутрь, чтобы спасти остатки своих пожитков. Редкий дурак потом успевает выбраться из огня, так и мрут с граммофонами в руках. Ничего нельзя достать, наши талоны стали бесполезным мусором. Но мне повезло: на прошлой неделе удалось урвать ящик консервов. Спасибо Дитеру. Его сын Арне передал ему, что солдаты возле казарм будут раздавать припасы, предназначавшиеся для наших войск на фронте, – их теперь везти некуда, некому и не на чем. Мы с Дитером прямо на рассвете прыгнули на один велосипед и покатили. Думали, первые приедем, да куда там! Телегу с консервами уже толпа окружила. Напирали без всякого порядка. Поначалу шарфюрер с автоматом рядом стоял, а потом плюнул и отскочил, чтоб не убили. Что тут началось! Народ кричал, ругался. Давили друг друга. Я там был тоже. Я распихивал женщин и старух, Виланд, ибо уже несколько дней пил одну воду. Выбрались мы с Дитером, а люди продолжали рваться к телеге, не видя ничего, кроме консервов на ней. Подпорка под колесом не выдержала, и телега покатила с горки, а на ней люди гроздьями… Падают, прижимая к себе консервы. Один расшиб голову, да так и упокоился с этими банками на дороге. Отобрали, конечно, мертвому-то уже без надобности. Да, сынок, переплюнули мы всё и вся, не было такого опущения даже в прошлую войну. А консервы хорошие, повезло: сверху толстый слой смальца, а под ним свинина, а под ней отчаяние. Приходи и бери нас голыми руками. Тот, кто первым предложит покой и еду, тот и завоюет без боя. Все за прекращение этого кошмара. Наверху, видать, прочувствовали это. Агитатор на площади начал стыдить народ, что опускаем руки и подводим фюрера, который верит в нас. Говорил, мы ему обязаны, а потому все, кто еще может передвигаться на своих двоих, должны вступить в фольксштурм. На сей раз действительно согнали всех: и детей, и стариков. Пришел и Герхард, которому уже семьдесят четыре. Да, пришел, отлынивать не стал. Но кто-то рассказал командиру нашей стариковой роты, что у Герхарда дома еще внук есть. Старику велели привести и внука, а он ни в какую. Я тебе объясню: оба его сына погибли на Восточном фронте, а старуха жена и невестка упокоились под дортмундскими развалинами во время бомбардировки. Внук, которому только минуло четырнадцать, – единственный, кто выжил. Герхард так и сказал: “Меня берите, а мальчика не дам”. Что тут было! Собрали военно-полевой трибунал (их теперь много носится между деревнями и городами). Меня и Дитера вызвали в качестве заседателей, но мы отказались против Герхарда говорить. Нас прогнали и пообещали самих пустить под трибунал. А на “суде” и без нас справились: вынесли старику смертный приговор. Военным преступлением назвали желание сохранить единственного внука. Вчера и повесили. Ветеран Мировой. А внук в фольксштурме теперь. Защищает Германию. Я тоже защищаю. Правда, выдали только грабли. Бывай, сынок, защищать зовут…»
В столовой уже собирались на ужин. Габриэль болтал с офицером из комендантского штаба. Спрятав письмо в карман, я всех поприветствовал.
– А мы тут обсуждаем любопытную статейку в «Фёлькишер Беобахтер»! – Габриэль жестом пригласил меня за свой стол. – Смысл в том, что в случае «совершенно фантастического и невозможного поражения Германии», – высокопарно процитировал доктор, – врагу не должно достаться ни единого камня от наших военных, промышленных и транспортных объектов. Все должно быть уничтожено нами же самими, по мнению автора: каждая дорога, ферма, все системы связи, электро– и газоснабжения, гидростанции – все должно быть взорвано! Каждое поле и каждая река должны быть отравлены! Архивы и картотеки сжечь, весь скот забить, все произведения искусства изуродовать. Одним словом, оставить мертвую пустыню. Как вам? Каков финт, а! Собственными руками мы должны будем превратить Германию в руины. Не оставить ничего, что может быть использовано врагами. Но я добавлю: и ничего, что помогло бы нашему народу выжить.
– Думаете, фюрер это допустит? – с недоверием произнес офицер.
– Думаю, фюрер и даст отмашку, – проговорил я.
– Как элегантно все закольцовывается, – проговорил доктор, – вопреки всем обстоятельствам один народ нам все же удастся откатить до времен темного Средневековья и погрузить его в полный мрак невежества. Увы, это не русские и даже не евреи. Наш фюрер как любовник-неудачник: если Германия достается не ему, то он скорее покончит с Германией.
– Неуместный сарказм, доктор Линдт, – возмутился я, сурово глядя на Габриэля, и напомнил: – Секретное чудо-оружие.
Тот едва сдерживался, чтобы не расхохотаться.
– Я слышал, что Гиммлер собирает команду смертников, которые будут сбивать бомбардировщики прямым столкновением, – с полной серьезностью проговорил офицер из комендантского штаба.
Смех доктора выплеснулся на всю столовую.
– Браво, это безысходность совершенно нового уровня! – Он поднял стакан со шнапсом. – О, по этому случаю анекдот! Сейчас очень популярен среди берлинцев. Летят Гитлер, Гиммлер, Геринг и Геббельс в самолете. Самолет терпит крушение. Но кто-то все-таки выживет. Кто?
Мы с офицером промолчали.
– Немецкий народ! – ответил доктор и снова захохотал.
Но я ел молча. Габриэль постепенно посерьезнел.
– Хотелось бы выбраться из этого ада любой ценой. В качестве победителя или проигравшего – дело второе. Десятое, если совсем откровенно. Не смотрите на меня так, я не предатель – я патриот Германии, у которого осталась еще капля здравого смысла. Мы проигрываем эту войну, и каждый новый день подталкивает нас к могильнику, из которого не выбраться. А я, видите ли, хотел бы выбраться, я хочу жить, в этом парадокс.
Мы продолжали молчать.
Я смотрю из окна на лагерь, который ночь заботливо спеленала чернотой. Без прожекторов, которые теперь часто отключали из-за угрозы авианалетов, глаз не различает очертания бараков – все слилось в одну общую массу. Не лагерь, а один большой могильный камень, но я вижу сквозь него. Вижу ее, лежащую на нарах с еще тремя под одним одеялом. Да, я помню, что ее перевели в чистый барак, но по-прежнему вижу ее на самом дне – там, куда я спускался лишь один раз, когда узнал, что она в Аушвице. Я вижу ее, зажатую холодными телами. Эта тройка без лиц – очередная масса. Но ее я вижу отчетливо – каждую морщинку, забитую пóтом и грязью, каждую воспаленную царапину на руках, вытянутых вдоль тела, каждый седой волосок на совсем молодой голове. Я вижу, как тяжело вздымается ее грудь во сне, зажатая с обеих сторон соседними номерами. Как она хочет вдохнуть глубоко, но не может. Мы единое целое. Ее тело – мое тело, ее душа – моя душа, ее боль – моя боль, не может вздохнуть она – задыхаюсь я. Я вижу тебя, Бекки. Я схожу с ума от того, что вижу. Я хочу прийти сквозь эти стены и взять тебя. Забрать себе, в себя, вобрать, вернуть, восстановить единое целое. Но я не могу. Все, что я могу, – только желать. И я желаю… Чтобы на нарах ты не лежала с краю в вашей четверке. Тогда одеяло укроет тебя полностью. Грязное, вонючее, засаленное одеяло, кишащее вшами, которое может подарить тебе хоть каплю тепла, – вот о чем я мечтаю во снах.
Я отвернулся от окна и подошел к кровати. Лег не разуваясь. Уставился в потолок. Я гиб заживо. Должно быть что-то там, после, за чертой последнего вдоха. Человеческое существование настолько искажено, что оно не может этим лишь закончиться. А если там пустота и ничего нет, то наша жизнь – величайший обман.
Мысли наплывали одна на другую, не давали уснуть. Образы, один отвратительнее другого, терзали меня. Я силился выкинуть их из головы, но они цепко держали мой разгоряченный рассудок. Я раз за разом повторял себе, что ее не было в том грузовике, который сбросил раздетых женщин на мерзлую землю, как груду гниющих овощей, но мой разум упорно видел ее тонкую фигуру в куче переплетенных тел. Я с ужасом смотрел, как она уперлась трясущимися руками в обледенелую землю. Недовольный окрик охранника:
– Поторапливайтесь, ленивые дряни!
С трудом сохраняя равновесие, Бекки поднялась на ноги и, медленно переставляя босые ноги, пошла за другими женщинами. Я с ужасом смотрел на ее впалые ягодицы, когда-то вызывавшие во мне восторг, граничащий с умопомрачением. Сейчас это были две уродливые кости, обтянутые посиневшей кожей. Пока я изумленно созерцал их, она дошла до двери и скрылась в темноте. Я ринулся за ней, но услышал лязг закрываемой двери в газовую камеру, или то был уже лязг затвора, которым закрыли отверстие? Один из зондеров обернулся и полоснул меня пустым взглядом.
– Уже, – проговорил он и отошел в сторону.
Я уставился на массивную дверь, из-за которой не раздавалось ни звука. Может, сегодня не дадут газ? Я судорожно сглотнул и прильнул к смотровому окошку, но там была сплошная чернота.
– Уже.
Я обернулся и уставился на зондера. Тот сидел на обнаженном женском трупе и жевал хлеб, найденный среди вещей заключенных.
– Тут не только хлеб. Иногда удается найти даже вареное яйцо. Вы пробовали вареное яйцо?
Я медленно попятился, не в силах оторвать от него взгляда. Его это ничуть не смущало, он жевал не с аппетитом, но тщательно пережевывая каждый кусок, потом глотал. Доев, он встал и посмотрел на дверь.
– Пора.
Он взял длинную палку с массивным крюком на конце и открыл двери. И тела повалились… Они выплывали в потоке экскрементов и рвоты, заполняя собой всю раздевалку. Я судорожно шарил глазами по искореженным, изломанным, в невероятных позах трупам, с трудом переставлял ноги, утопавшие в густом смрадном месиве, пробираясь от одного тела к другому. Все они расширенными от ужаса глазами уставились в потолок, одинаковые в своей предсмертной гримасе. Я бессильно скользил в этом мерзостном болоте тел и наконец увидел ее. Она покачивалась на поверхности, точно так же уставившись в потолок. И вдруг моргнула. Живая! Я хотел кинуться к Бекки, но словно что-то обволакивало мои руки и ноги, слипшиеся тела затрудняли путь, я с остервенением расшвыривал их, пытаясь пробраться к ней и вытащить из этого ада. Но трупов становилось все больше, они продолжали вываливаться из газовой камеры. Из последних сил я протискивался к ней. Мне оставалось протянуть руку, но в это мгновение багор зондера зацепил ее и потащил.
Она живая! Что ты творишь? Я хотел завопить, но не мог. Крик застрял в горле.