Я снова гладил ее, ведя ладонью по заостренному носу, острому подбородку, смотрел на острые локотки. Ощетинилась остротой, колючая.
Бекки жевала булку с фруктовым мармеладом. Я упивался этой картиной. Кусочек мармелада упал на ее голую грудь, я подался вперед и аккуратно схватил его губами. Я уже хотел ее снова. Пусть без финала, я хотел сам процесс.
– Непривычно, что эсэс смотрит так.
– Как?
– Как на человека.
Я отвернулся.
– Знаешь, за что тебя ненавидят лагерные? – неожиданно спросила она.
– А они меня ненавидят? Именно меня?
– Еще как. Ты красивый. Ты очень красивый. Такие, как ты, хуже, чем наши охранники. У тех по их перекошенным и ожесточенным мордам понятно, что они за чудовища. Их действия оставили следы на их лицах. А вот ты… ты другое дело. Ты сможешь обмануть, когда все закончится.
Я не нашелся, что на это ответить.
– Говорят, в газовых камерах топят хорошо. Зачем вы это делаете? – Как всегда, ее вопросы были внезапными и бессвязными, словно у малого ребенка, познающего мир вокруг себя. – Обогреть хотите перед смертью?
– Это связано с «Циклоном», в тепле он быстрее действует.
– Чтобы люди меньше мучились?
– Чтобы можно было прогнать больше партий.
Мы внимательно смотрели друг на друга. Я был сам себе омерзителен в своей откровенности, но что-то чумное рвалось изнутри и гнало меня. Возможно, то же, что рвалось и из нее, когда она с вызовом рассказывала, до каких низов опустилась в лагере.
– Вас расстраивают обвинения в зверствах?
В ее взгляде не было упрека, как и в голосе. И я знал, что она не смогла бы разглядеть и в моих глазах хоть тени брезгливости, когда во всех подробностях рассказывала, что ей доводилось делать в Биркенау. Ни ненависти, ни отвращения друг к другу у нас не было. Была лишь горечь от осознания того, как мы с ней жили.
– Я уже как-то говорил это одному человеку: мы не придумали ничего нового. Ты думаешь, мир смущен происходящим? Возможно, масштабами – да. Но по большей части он смущен самим собою, так как является полноправной частью всего этого.
– Раз ты говорил это уже кому-то, значит, я не единственная еврейка, с…
– Это был немец, – мягко перебил я.
Она вновь задумчиво посмотрела на меня. Затем кивнула:
– Это хорошо.
– Что именно?
– Хорошо, что среди вас еще остались те, кого занимают такие вопросы. Это твой приятель?
– Это мой отец… У нас сложные отношения… Откровенно говоря, я его ненавижу, – пробормотал я, – он из тех, кто… кто был изначально против. Я считал его предателем.
Бекки усмехнулась:
– Раз ты здесь, в этой форме, то его предательство было молчаливым. Я думала, мы с вами разные… Но нет, вы тоже боитесь.
– Сейчас – да…
Она покачала головой. Я подался вперед и осторожно уложил ее на кровать. Бекки тут же вывернулась и испуганно начала сгребать с простыни рассыпавшиеся булочные крошки. Собрав все на ладонь, она с осуждением посмотрела на меня:
– Хлеб в руках был.