– Откровенно говоря, это не свастика, а саувастика. Видите ли, расположение граней настоящей свастики таково, что ее движение происходит по часовой стрелке. В том же знаке, который на вашей повязке, движение идет против часовой стрелки. Первая символизирует развитие, так называемый логический круговорот природы. А вот то, что вышито на нашей форме, по мнению некоторых оккультистов, указывает на движение эволюции вспять. Вы верите в мистику, гауптштурмфюрер фон Тилл?
– Что, простите?
Я повернулся и уставился на Габриэля, поскольку не мог слушать его внимательно. Сегодня утром пришло письмо от тети Ильзы, которое занимало мои мысли.
«Мальчик мой, я получила письмо от некой Лины Фольк из Мюнхена – уж не знаю, как она отыскала мой адрес, чудо, не иначе. Новости, которые она сообщила, поразили меня едва ли не сильнее английской авиации: ты стал отцом, Виланд! Она прислала мне карточку малыша. Вилли, мальчик – вылитый ты в его возрасте! Такой же ясный и прелестный ребенок, у меня нет никаких сомнений. Не передать словами, как все во мне возрадовалось, когда я поняла, что есть твое продолжение на этой земле, такое же светлое и достойное, как и ты, мой дорогой. Эта молодая женщина призналась мне, что скрыла от тебя этот факт, уж по каким обстоятельствам, не знаю, но теперь ей нужна помощь. Я уже выслала ей некоторую сумму, не знаю, дойдет ли. Но, как только прекратится весь этот ужас и дороги станут безопасными, я заберу их к себе. Будь покоен, мой мальчик, я позабочусь о твоем сыне, пока ты не вернешься…»
Габриэль продолжал:
– Я говорю, наша политика в отношении Советов была во всех смыслах провальная. Даже тамошних аборигенов вполне можно было привлечь на нашу сторону, они ведь вдоволь нахлебались с жестоким сталинским режимом. Всего и надо было, что некоторые экономические и религиозные свободы, возможно, упразднение этих… забыл слово, простите… в общем, принудительных объединений, где все общее, но по факту ни у кого ничего нет… Плюс, может, некий намек на самоуправление. Какую благодарность мы могли получить взамен! Их система не жизнеспособна, это всякому ясно: как только у человека появляется выбор, принцип равенства начинает его тяготить. Тем более если это ложное равенство, исключительно парадное, которое существует только на бумаге, на которой печатаются газеты. Уверен, они бы не только сотрудничали, но и помогали нашим войскам бороться с большевизмом, который бы вскоре рухнул сам по себе. А Красная армия сама развалилась бы. Вы только представьте, сколько бы мы могли получить с тех территорий, если бы взяли их целыми! Ежегодно мы выкачивали из Бельгии и Голландии по две трети их национальных доходов, чтобы оплатить наши оккупационные расходы, – усмехнулся Габриэль. – Забавно, конечно, чувство юмора у некоторых не знает границ… Так вот. С французов брали контрибуцию семь миллиардов марок, это не считая выплат по тем самым оккупационным расходам… А Россия? Огромная, плодородная – и мы получили с нее картофеля, зерна, овец и коров на жалкие четыре миллиарда. Да обычная торговля с Советами в мирное время дала бы больше, чем та выгода, что далась нам ценой стольких кровавых сражений…
Я пытался уловить нить разговора, но она упорно ускользала от меня.
– Мне показалось, вы говорили что-то о свастике, Габриэль?
– Вам показалось, гауптштурмфюрер фон Тилл, – рассмеялся доктор.
Я поражался ему: мир вокруг рушился, а он не терял своей привычной веселости ни на мгновение. Германию нещадно теснили со всех сторон. В конце лета начались бомбардировки Верхней Силезии. В Бухенвальде американцы разбомбили с воздуха оружейные мастерские. Погибли почти сто охранников и пять сотен заключенных. Одна из бомб попала прямиком в бомбоубежище. Никто не выжил. По слухам, внутри находились жена и трое детей Герхарда Маурера[28], заместителя Глюкса. К середине августа русские танки подкатили к границам Восточной Пруссии, разметав группу армий «Центр». Это стало отмашкой для якобы преданных сателлитов Третьего рейха. Двадцать третьего августа по радио сообщили о перевороте в Румынии. Там король Михай арестовал маршала Антонеску и объявил о перемирии с англичанами и американцами. Всем было ясно, что против русских они не отправят больше ни одного солдата и нефтеносные районы в румынском Плоешти – последний ощутимый источник, на который мог рассчитывать вермахт, – были окончательно потеряны. Едва советские танки ткнулись в румынские ворота, о своем выходе из войны спешно объявила Болгария. Осознавая, что конец близок, от Германии отваливался один паразит за другим. «Все как один – итальянцы, румыны, болгары – трусливая погань, на которую никогда нельзя было рассчитывать», – рассуждали в столовой так, будто иного и не ждали. «Финны на очереди, вот увидите», – усмехался Габриэль. Спустя десять дней Финляндия действительно вышла из войны, торопливо приказав немецким войскам покинуть ее территории.
Тем временем шли новости и с другой стороны. Двадцать пятого августа союзники освободили Париж, сорвав с Эйфелевой башни флаг рейха, реявший там четыре года. Измученные остатки немецких армий начали отход по всему Западному фронту. Третьего сентября был потерян Брюссель, на следующий день – Антверпен, и все произошло настолько стремительно, что наши даже не успели уничтожить там портовые сооружения, оставив все на радость англо-американским службам снабжения. Только за последний месяц мы потеряли больше полумиллиона человек, не говоря уже о технике. Германия лишалась всего: не было ни артиллерии, ни орудий, ни танков, ни грузовиков, ни обмундирования – ничего не осталось для… обороны. Несмотря на несчетное количество призывов и воззваний к немецким армиям, число дезертиров росло с невероятной скоростью. Поговаривали, что готовится приказ о немедленном расстреле всей семьи того, кто будет уличен в дезертирстве.
И на фоне этого хаоса продолжалась не менее ожесточенная битва хозяйственников[29] и команды Эйхмана, который будто бы не замечал происходящего. Как пес, знающий единственную команду, Эйхман был настроен на одно: переправить всех евреев из городов, где он еще имел власть, в газовые камеры. Он отменил снабжение своих транспортов даже минимальным продовольствием, вдруг заявив, что это не входит в его обязанности. В это же время Маурер и Зоммер[30] уже в открытую кричали на каждом собрании, что без еврейских рабочих рук Германия потонет в этой войне. Пока рапорты и докладные с обеих сторон летели рейхсфюреру, мы продолжали выковыривать из вагонов бесполезные полутрупы и предоставлять их заводам в качестве рабсилы. После того как в августе было ликвидировано лодзинское гетто, в Аушвиц отправили без малого семьдесят тысяч евреев. Больше половины пришлось уничтожить сразу же по прибытии.
– Куда они смотрят?
Мы прогуливались с Габриэлем по дороге вдоль полей, на которые после окончания Венгерской операции снова начали выгонять рабочие команды. Едва капо отворачивались, как заключенные выпрямлялись и замирали словно цапли, задрав голову и уставившись куда-то вдаль. Габриэль вопросительно посмотрел на меня. Я думал, что ответ очевиден.
– Они ждут самолетов. Ждут, когда нас снова будут бомбить.
– Но ведь это полнейшая глупость, – проговорил Габриэль, – бомбы не избирательны, вместе с нами они утащат на тот свет и их.
Я точно так же уставился в небо. Оно было чистым и безмятежным.
– Вы слышали, в армию начали призывать школьников и стариков, рекруты шерстят все учебные заведения, вытаскивая детей прямо из-за парт?
Я кивнул, продолжая смотреть вдаль, словно чего-то ждал, как и те «цапли» в полях.
– Признаться, я удивлен, – продолжил Габриэль, – думал, до этого не дойдет. Я рассчитывал обрести обетованное поражение без таких жертв. В любом случае, зачем пускать в расход тех, кому это еще исправлять? Помнится, Шпеер еще год назад предлагал мобилизовать женщин для промышленности, но, говорят, фюрер этому яро воспротивился. Запретил посягать на святое. Выходит, святость женщины и святость ребенка – понятия разновеликие. Я не спорю, боже упаси! Лишь интересна аргументация степеней святости.
– С медицинской точки зрения? – Я не сумел сдержать усмешку.
Габриэль улыбнулся в ответ:
– Безусловно… Наша идеология снова сыграла против нас: великая немецкая мать, хранительница очага, не осквернит себя производством военных орудий и все в таком духе. В теории это прекрасно и возвышенно, не спорю, но на практике войны – глупо и непрактично. Взять тех же русских женщин, которых Гиммлер в своих интимных фантазиях видит копающими нам противотанковые рвы, – они все встали за станки, высвободив мужские руки для фронта.
– Они не вставали, Габриэль. – Я наконец отвел взгляд от неба и выразительно посмотрел на доктора: – Они там всегда были.
– Пожалуй, соглашусь, – подумав, кивнул он, – у русских что в войну, что в мирное время… Вы про их дороги слышали? Это же мрак Средневековья.
– Это стратегический маневр, – снова усмехнулся я.
– В любом случае наших подростков, которых со школьной скамьи отправляют в мясорубку, мне искренне жаль. Нам остается уповать только на то, что этот нелепый альянс наших врагов развалится и нам удастся оперативно влюбить в себя одну из рассорившихся сторон. И этот вариант вполне вероятен, разве нет? С одной стороны, напрочь капиталистические взгляды, с другой – напрочь марксистские. Они просто по природе своей не должны находить никаких точек соприкосновения.
– Мы – их точка соприкосновения, Габриэль. Но вы правы. Как только нас не станет, случится то, о чем вы говорите, – их союз развалится. – Я посмотрел на часы: – Прошу меня извинить, мне нужно идти.
И я торопливо направился к машине, надеясь, что сегодня обойдется без авианалета. Великий рейх меня ныне не интересовал, как и его решенная судьба. Была лишь одна причина, по которой я жаждал, чтобы бомбардировка нас миновала.
В своем умопомрачении я не замечал ничего. Имея возможность хоть пару раз в неделю прикоснуться к ней, целовать, ласкать и прижимать к себе до хруста в костях, я совсем потерял голову. Я перестал понимать, что происходит вокруг. В жизни появилась лишь одна правда, и она была сосредоточена в тех нескольких часах, пока «заключенная № … прислуживала немецкому офицеру». Я целовал каждый сантиметр ее хрупкого, изуродованного прошлым голодом, болезнями и тяжелым трудом, но самого прекрасного тела, мои пальцы выучили каждую косточку, обтянутую тонкой кожей, я блуждал горячими губами по ее упругим икрам, крохотным пяткам и мелким пальчикам, я терзал зубами обвисшую худую грудь – самое сладкое, что было у меня во рту за всю мою никчемную жизнь, я терся щекой о ее голову с жесткими короткими волосами, хватал губами ее уши, оставлял красные следы на шее, упивался запахом ее терпкого пота и брал ее с таким неистовством, будто она была самым крепким созданием из всех, что я встречал. Отныне я дышал этим маленьким лагерным эльфом с номером на руке и не представлял своего существования без нее. О господи, когда мы оставались одни, я готов был пожрать ее тут же, только бы не отпускать от себя. Хотел прорасти в нее, впитать всю без остатка. Я медленно сходил с ума, когда она возвращалась в свой лагерный барак, и жил ожиданием новой встречи. Я продолжал служить нацистскому рейху. И я продолжал касаться тела еврейки. Это тело было для меня величайшей святыней.
[28] Герхард Маурер (1907–1953) – штандартенфюрер СС, заместитель начальника управленческой группы D II в ВФХА, которая отвечала за принудительный труд заключенных.
[29] Главное административно-хозяйственное управление СС (ВФХА) руководило всей хозяйственной деятельностью СС, в том числе эксплуатацией заключенных в концлагерях.
[30] Карл Зоммер (1915–1953) – гауптштурмфюрер СС, подчиненный оберштурмбаннфюрера СС Герхарда Маурера, один из руководящих офицеров группы D в ВФХА, отвечавший за трудоиспользование заключенных концентрационных лагерей.