— Я, — спокойно ответила Полина.
— Повторите, сударыня.
— Я убила Карла, — отчеканила она. Впервые вдруг показавшись… королевой. — Как мужа-изменника и предателя, покушавшегося на честь моей дочери. Как подлеца и насильника.
Выстрелил Всеслав не целясь, но Полина упала сразу. Алое окрасило голубое. Если не сердце, то рядом.
— Тела Их Величеств оставить здесь, — обернулся князь к своим. — В жизни и в смерти — как обещано церковникам. Остальных забрать. Королевского целителя — к лекарям.
— Убийца!!!
Перехватила сестренку не Ирия. Октавиан.
Всеслав перевел на Кати тяжелый взгляд:
— Казнь преступника не является убийством.
— Да кто вы такой? — услышала Ирия собственный голос. — Судья? Палач?
— Держите себя в руках, сударыня. А заодно и свою сестру. Для юной девицы нет ничего отвратительнее дурных манер.
Так вот за что она схлопотала второй приговор. А Ирия-то думала-гадала…
— Или что? Убьете нас обеих?
— Это я его убью! — всхлипнула Кати. — Гад, сволочь, урод!..
— Я сказал: держите ее в руках. Или поедет связанной и с кляпом. — Он вновь обернулся к словеонцам. — Поторопитесь. У нас мало времени.
Змеи… Скользкая чешуя, гибкие смертоносные тела, налитые ядом зубы. Гады кишат. Ползут из трескающейся земли. Валятся с озверевшего неба — на головы погибающих людей, что неумело закрываются от смертоносного «дождя». Пытаются закрыться.
Крики умирающих рвут в клочья раскаленный от невыносимого жара воздух. На пересохшей земле бьются в агонии тела. Еще пытаются уползти, увернуться от расползающихся во все стороны змей. А те кишат, кишат, кишат…
Он напрасно взывал к высшим силам. Напрасно молил пощадить невинных. Хотя бы детей… Ответом ему стали лишь змеи и кровавый дождь, что обрушился на головы мертвых и еще живых. Тот, что прожигает даже стены домов.
Небо рыдает алыми слезами. И ничем не может помочь. Не «не хочет», а именно не может. Не в его силах. Уже — не в его.
Смертные выбрали сами. И теперь не изменить ничего. Слишком поздно…
Он проснулся резко и сразу. Змей — нет. Есть лишь до боли знакомая комната. Уже пятнадцать лет как его собственная.
Наглухо задвинуты портьеры, ровный золотистый свет. Свечи. Ночь.
Шорох у двери.
— Ваше Высокопреосвященство! — Все, кто хоть раз видел Жерара, ни за что не поверят, что он способен так улыбаться. Светло, по-детски радостно, во весь рот! — Ваше Высокопреосвященство, вы пришли в себя!
Он не спал. Выходит… был болен?
— Жерар!
Как же слабо подчиняются мышцы!
Мозолистая рука ободряюще сжала его собственную — старчески-бессильную. Верный секретарь умеет не только улыбаться. Еще и плакать.
— Жерар…
Старый друг отводит взгляд. Знает, что за вопрос сейчас прозвучит.