По городам и весям: путешествия в природу: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

А во время поездки вдоль Северо-Крымского канала я был потрясен ландшафтами, открывающимися время от времени с дороги.　

Вообразите себе большой колхозный сад, вступивший в пору наивысшего плодоношения. Идет весна, сад буйно цветет, одев землю облаком необычайной белизны. Но это его последнее цветение — под самые нижние ветки яблонь, вишен и слив подступила вода. И эту беду отвратить тоже невозможно. Правда, за селом Чернянка построили станцию перекачки. Прорыли понизительную систему, уложили трубы большого диаметра, круглосуточно качают воду в канал, но она не убывает. О Чернянке народ шутит: «Що дурный робить? Ситом воду носить…»　

Не разумнее ли было бы потребовать от энергетиков, чтобы они ограничивали площади водохранилищ до каких-то оптимальных размеров? Ведь и затопление Конских плавней было предусмотрено проектом, хотя в свое время ученые настойчиво предлагали обваловать водохранилище, чтобы спасти земли…　

И еще одно умозаключение, которое, правда, может показаться кой-кому слишком уж еретическим. Однако я обязан высказать его здесь, оно принадлежит не только мне. Крестьяне, ученые, инженеры, партийные и советские работники, живущие в районе Каховской ГЭС, прямо и недвусмысленно говорят о том, что сейчас необходимо просчитать все выгоды и невыгоды этого сооружения, а если окажется, что сегодняшние и завтрашние минусы перекрывают плюсы, то следует по-деловому и спокойно объявить: это особый случай, мы тут столько-то теряем, товарищи, и, чтобы не усугублять положение, давайте спустим водохранилище, законсервируем станцию…

Одна мысль занимает меня с тех пор, как я впервые столкнулся с межведомственными противоречиями при использовании общенародной собственности — земель, вод, лесов. Почему у нас эксплуатация какого-либо одного вида природных ресурсов происходит за счет другого, почему развернувшее свое хозяйство ведомство часто ущемляет соседей? И почти всегда страдают общегосударственные интересы.　

…В период хозяйственных шатаний затеяло некое ведомство соорудить в дельтах некоторых наших рек целлюлозные заводы. Уйму валюты ухлопало, обещая скорую отдачу. Строительство, начатое без серьезных технико-экономических обоснований, практически по мановению одной руки, ныне закончено, и неудобоваримую эту кашу сейчас расхлебывают и сами предприятия, и их соседи. Херсонский завод, например, так же как Астраханский и другие заводы-близнецы, рассчитывал переваривать на целлюлозу камыши. Но потревоженные корневища камыша отмирали, а от понижения уровня днепровских вод ниже плотин началось его усыхание. Короче, сырье в мгновение ока истощилось, хотя механизированная добыча камыша так и не была налажена.　

Особенно много претензий в последнее время к гидростроителям. Без меры затопленные земли — не все. Известно, какие огромные дополнительные расходы вызвала «сработка» уровня Севана, какими неприятностями сопровождается сейчас подпор Байкала, как пострадало из-за плотин рыбное хозяйство Каспия. Недавно один ученый-гидротехник показал мне схему гидроэнергетического использования французской реки Роны. Каскад из дюжины станций совершенно не затапливает ценных угодий, ни разу не пересекается фарватер реки — все станции расположены на спрямленных излучинах. И людям хорошо, и земле, и рыбе…　

Вернемся, однако, на родную землю. Каждый год в нашей стране прибывает примерно три с половиной миллиона едоков, количество же пахотной земли на душу населения за последнее десятилетие уменьшилось, несмотря на распашку целины, лугов, осушенных болот. Конечно, главные потери шли за счет растущей ветровой и водной эрозии почв, затопления пойм, о чем я писал выше, однако пора уже, наверно, считать и другие потери: земле все равно, от какой причины она гибнет, и пока не придумано названия тому виду эрозии, который я тут имею в виду.　

Десятки тысяч гектаров почвы гибнут ежегодно при горных разработках открытым способом. А кто видел страшенные провалы над шахтными штреками в районе Анжеро-Судженска (Кузбасс) или выбросы горнодобывающих предприятий в окрестностях города Золотого (Донбасс), тот может составить представление об этой беде, грозящей нашим землям. Мне могут возразить, что тут уж ничего не поделаешь, так как процесс промышленно-технического развития современного общества неостановим. Конечно, все убыстряющаяся индустриализация вызывает неизбежные потери почв, однако можно многое предпринять, чтоб приостановить уменьшение бесценного народного достояния, не восполнимое никакими достижениями техники.　

В ряде зарубежных стран горняки оставляют пустую породу в старых забоях, перед вскрышными работами снимают почвенный слой и хранят до того времени, когда можно будет вернуть его на прежнее место. В некоторых странах приняты (а главное, исполняются) законы, обязывающие любое лицо или ведомство ежегодно возвращать аграрникам такое количество пахотной земли, какое временно изымается. Кое-где застройщики даже вывозят почву со строительных площадок, рассыпая ее в тех местах, которые укажут аграрники. А мы только в 1965 году отвели под различные застройки сто тридцать тысяч гектаров пахотных земель, и наше сельское хозяйство не получило на них никакой реальной компенсации.　

Мне кажется, пришла пора задуматься нам об исходных принципах нашего природопользования. И хотя теснейшая связь их с другими общественными явлениями ни у кого в наши дни не вызывает сомнений, я не буду касаться этических и социальных аспектов проблемы, а возьму только ее организационно-экономическую сторону. Не потому ли мы так расточительны подчас с землей, например, что в основе взглядов наших экономистов и плановиков лежит некий абстрактный теоретический феномен, одна нелепая и косная условность, согласно которой природные ресурсы вроде бы не входят в понятие народного богатства? Земли, леса, воды, в которые не вложен труд, не могут, дескать, согласно закону стоимости оцениваться в рублях. Этим умозрительным взглядам давно уже противостоит неоспоримый тезис об истощимости наших природных ресурсов, противостоит обыкновенный здравый смысл и каждодневная реальность жизни. Директор совхоза, у которого затопили гектар плодородной пашни, может на простых канцелярских счетах подбить итог потери. Он возьмет среднюю урожайность с этого гектара, прикинет стоимость продукции, сложит-помножит и предъявит счет, вот, мол, сколько мое хозяйство потеряло, платите, пожалуйста!　

Правда, я тут сознательно упрощаю проблему — земля у нас, являясь общенародной собственностью, не может стать объектом операций, напоминающих куплю-продажу, и для финансовой оценки ее, как и других природных ресурсов, счетов явно недостаточно. Может быть, для учета ценности земли следует ввести понятие социалистической ренты? Никто, повторяю, торговать ею не собирается, однако ценностная характеристика наших земель помогла б правильнее их отводить, облагать налогами, учитывать разную продуктивность почв при землеустройстве и т. д. Должно быть, настало время все наши природные богатства, в том числе ресурсы перспективного использования, пропускать через стройную систему условных цен, эквивалентов и коэффициентов, учитывающих сегодняшнюю доступность и рентабельность использования сырья, динамику развития производительных сил.　

Подумаем вместе о том, что это могло бы дать. Несомненно, если бы каждый гектар пашни, отводимый под застройку, оценивался полно и объективно, то многие застройщики наверняка поискали бы неугодные, дешевые земли. Да и остальные хозяйственно-экономические акции протекали бы по-другому. Если б за воду, например, которую вся наша промышленность ныне берет бесплатно и загрязненной спускает в водоемы, брались деньги, то руководители предприятий, борясь за снижение себестоимости продукции, подумали бы о том, не выгоднее ли очищать и повторно использовать стоки.　

Нуждаются в дифференцированной финансовой оценке и наши леса. Почему лесозаготовители вырубают сейчас самые доступные массивы, не считаясь с научно-техническими правилами? Да потому, что корневая стоимость эксплуатационного леса, расположенного у берегов реки, почти равна той плате, которую леспромхоз отчисляет за древостой, вырубленные за тридевять земель. Причем попенная эта плата для разных районов одинаково мала.　

При объективной оценке всех природных богатств стало бы легче, мне кажется, предугадывать последствия крупномасштабных экспериментов «покорителей природы», вроде намечаемого строительства Нижне-Обской ГЭС или поворота северных рек в бассейн Волги. Последний проект, например, сулит Каспию и засушливым земледельческим районам сорок кубокилометров воды в год.　

Очень соблазнительная перспектива, но все ли подсчитано сметой, все ли учтено? Сколько будут стоить, кроме стоимости сооружения гигантских плотин и других гидротехнических комплексов, затопленные земельные и лесные угодья, во что обойдутся потери в охотничьем и рыбном хозяйствах, в нефтегазовой и угольной разведке, добыче и транспортировке, в северном речном и морском судоходстве? Многие ученые считают, что новые ледяные просторы над гигантскими искусственными водохранилищами заметно повлияют на климат европейского Севера, что льды могут затянуть и часть тундры, и прибрежные морские воды, потому что реки, текущие на север, сейчас сильно смягчают климат Поморья. И не выгоднее ли окажется, если все подсчитать, получать ежегодно пятьдесят-шестьдесят кубокилометров воды, задерживая в степной и лесостепной зонах страны талые воды? Сейчас эти воды не только бесполезно стекают, но и вызывают эрозию почв, а задержка их дала бы государству дополнительно около двух миллиардов пудов зерна…

Оцененная природа помогала бы нам находить наиболее выгодные варианты приложения общественных сил, устранила бы многие межведомственные противоречия, сама сохраняла бы свои богатства, рублем бы дисциплинировала любителей непродуманных, «волевых» решений.　

Осенью 1965 года я был в ГДР. Путь пролег через Веймар — город Гёте и Шиллера. Наша делегация посещала достопамятные веймарские места, встречалась с местной интеллигенцией, с рабочими, а я все время думал о том, как бы урвать часок, чтобы побывать в здешних лесах, известных всему миру высокой культурой хозяйствования, — дальше программа уплотнялась, и я бы потерял возможность познакомиться с немецкими лесоводами, подарить им пяток семенных шишек сибирского кедра, которые на этот случай прихватил с собой.　

Встреча такая, однако, состоялась. Тюрингские лесничие оживились, узнав, что советский писатель интересуется подробностями их работы, долго показывали мне прекрасные свои питомники, участки машинной посадки сосны, единственную в Германии плантацию секвойи, все время просили передать привет Л. М. Леонову, роман которого о русском лесе они знали. А за первой же чашкой кофе я услышал вопрос:　

Скажите, что у вас произошло со сталинским планом преобразования природы?　А как вы относитесь к этому плану? — в свою очередь спросил я.　Это был хороший план…　

И многие иностранцы, посещающие Советский Союз, интересуются, как было осуществлено постановление Совета Министров СССР и ЦК ВКП(б) от 20 октября 1948 года и что это дало нашим землям. Естественно, мы стремимся показать хорошее. Один из руководящих работников агролесомелиорации Болгарии, посетивший колхоз «Деминский» в Волгоградской области, заметил: «Ваш опыт мы обязательно перенесем к себе. Через несколько лет и наши поля будут защищены от зимних холодов и горячих суховеев».　

Наш опыт полезащитного лесоразведения, как бы мучителен он ни был, давно уже приобрел мировое значение.

А многие ли знают, что Россия — пионер степного лесоразведения? В 1969 году Петр I своими руками посеял желуди в районе Таганрога и позднее писал азовскому губернатору: 　

Один из первых русских агрономов и селекционеров — А. Т. Болотов доказывал в конце XVIII века необходимость лесоразведения в лесостепной зоне. А в «Деревенском зерцале, или Общенародной книге», изданной в 1799 году Вольным экономическим обществом, писалось: 　

И хорошо бы тут еще вспомнить гоголевского помещика Костаижогло из второго тома «Мертвых душ». Проезжая через имение Костанжогло, Чичиков видел, что «в самом деле, через все поле сеяный лес — ровные, как стрелки, дерева; за ними другой, повыше, тоже молодняк; за ними старый лесник, и все один выше другого. Потом опять полоса поля, покрытая густым лесом, и снова таким же образом молодой лес, и опять старый. И три раза проехали, как сквозь ворота стен, сквозь леса».　

Не придумал ли Н. В. Гоголь сей мираж? Не от хорошей ли мечты эти строки? Нет. И пусть, как считает критика, Гоголь идеализировал своего Костанжогло, но лесных полезащитных полос в степи он не придумывал. Прототипом Костанжогло послужил помещик Миргородского уезда В. Я. Ломиковский, который в своей книге «Разведение леса в сельце Трудолюбе», изданной в 1837 году, писал: 　

И далее идет сведение чрезвычайно важное:

Великий писатель, «беспощадный сатирик», преждевременно сгоревший, мне думается, от любви к своей Украине и своей России, не мог, видимо, пройти равнодушно мимо чуда, сотворенного его земляками, и я готов это понять…　

Начала научного степного лесоводства заложил в знаменитом Великом Анадоле В. Е. Графф (с 1843 года). Пророчески писал позже крупнейший русский лесовод М. Е. Турский: 　

Напомню также мысли Д. И. Менделеева: