По городам и весям: путешествия в природу: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Рассчитанные на века лесные поселки, прогрессивные способы рубок, непрерывный процесс замены спелой древесины молодняком, постоянные кадры, должно быть, это прообраз организации лесного хозяйства во всей стране.　

А какие изумительные на Украине питомники и дендрарии! В рядовом лесхоззаге нередко можно встретить питомник, который хоть сейчас переноси на ВДНХ, можно познакомиться с богатейшими коллекциями древесных пород. В Каховском лесхоззаге, например, собраны сотни видов деревьев и кустарников. И клен французский, и облепиха, и вишня войлочная, и береза каменная, и иудино дерево, и фантанезия, и «чекалкин орех», и чего только тут нет! А люди какие! В Зеньковском районе Полтавской области вот уже тридцать шесть лет трудится лесничий Петро Яковлевич Артеменко. Семнадцать тысяч гектаров леса вырастил он — это ли не подвиг?　

На той же Полтавщине показывали мне Кобелякское лесничество с тополиным опытно-производственным участком. Тополь — очень перспективная порода для нашего лесоводства. По всей республике лесники разыскивали так называемые «плюсовые деревья». Паспортизировали более пятисот тополей, пронумеровали их и огородили. На основе этого элитного фонда сделали тысячи скрещиваний и получили гибриды, бесконечно разнообразные по производительности, быстроте роста, формам листа и кроны, требовательности к почвам и влаге. Запомнил я белый тополь с рубчатым листом, и мелколистый, почти под березу, и трясучее, похожее на осину деревце. Выделяется на участке своими стройными, мощными стволами аллея тополя, получившего название «грандиозный», а рядом засухоустойчивый «степной» и «полтавский-1», дающий ежегодно двухметровый прирост. Но всего удивительнее мне показался тополь, который так и называется «удивительный» — огромные, темнозеленые, как у лопуха, листья с красными прожилками. Этот декоративный гибрид скоро украсит улицы украинских, а может быть, и не только украинских городов. За год опытный участок отправил по разным адресам полтораста тысяч черенков разных сортов тополя.　

Лесники Украины в последние годы чудно озеленили подъезды к киевскому аэропорту. Бортническую оросительную систему, Северо-Крымский канал, бросовые, загубленные горняками земли в Донбассе, множество дорог. Подчас это было не так просто. То начальство требует срочной работы и чтоб сразу «вид був», то приходится приживлять деревья на щебне, на горных выработках, а то даже на материнской породе, добытой с пяти-десятиметровой глубины, как эго было на канале, то приходит задание озеленить сухой песчаный берег моря, где никогда ничего не росло.　

Посмотрим, однако, повнимательней работу лесников там, где они приходят на выручку земле-кормилице. На Херсонщине, например, они сотворили настоящее чудо: остановили сосной Алешковские пески — пустыню вполне приличных размеров — и не только спасли от засыпания пашни и пастбища, но и научились выращивать на чистых кварцевых песках виноград, абрикосы, землянику. Лесники посадили в этом засушливом крае около шестидесяти тысяч гектаров сосны, и даже зверь по достоинству оценил их работу — сейчас в области насчитывается более полутора тысяч штук благородных оленей, свыше семисот косуль, двести пятнистых оленей, полсотни ланей, появился заяц, фазан, и даже невесть откуда взялось девять лосей…　

Теперь нам без лесников уж никак не обойтись. И дело не в том, что это моя слабость — сворачивать любой разговор на лес и лесоводов, а просто наша тема — земля и ее беды — требует этого.　

Вернемся на Каневщину. Нет в стране района, который был бы так же изрезан оврагами, поразившими здесь треть всех пашен. И нельзя сказать, что благодатную землю эту не пытались спасать. Крестьяне когда-то сооружали плетни на дне оврагов, чтоб приостанавливать бурные потоки, перед революцией земства строили бетонные водоспуски, однако эти слабые усилия не могли побороть стихию, которая потом долгие десятилетия не встречала никакого сопротивления. Конечно, все видели, что каневские земли безвозвратно гибнут, но эта наша проклятая привычка считать только сегодняшнюю копейку и постоянные нехватки ввергали хлебородный район в катастрофическую беду. Надо было принимать срочные меры.　

Строго говоря, «срочные» и «неотложные» меры в таком деле не совсем подходят — борьба с эрозией почв не кратковременная кампания, она должна длиться десятилетиями, непрерывно и планомерно. Однако на Каневщине, где земли разрушались веками, надо было немедленно изыскать средства для единовременных вложений, найти рабочую силу, машины и материалы, чтобы остановить хотя бы самые свирепые овраги. Но не скоро бы, наверно, дело сдвинулось, если бы не одно счастливое обстоятельство, о котором я скажу несколько позже.　

Прежде всего встал вопрос — кто, какое ведомство будет практически бороться с оврагами? Логично было бы предположить, что этим важнейшим делом займутся те, кто больше всех заинтересован в сохранении земель. Однако аграрники руками и ногами отбивались — своих забот полон рот. Тогда взялись за новое дело лесники. В этом была, вообще-то говоря, своя логика: лесники давно уже сажали кусты и деревья по оврагам и балкам — бывшим оврагам. Но молодые насаждения не могли сдержать действующих оврагов: когда обваливается стена земли в полсотни метров высотой, то и могучие дубы оказываются внизу. Сколько уже укоренившихся лесочков погибло в провалах, сколько было похоронено трудов, денег и надежд! Надо было искать к оврагам другие ключики.　

В 1958 году под Каневом было организовано предприятие нового типа — Государственная гидролесомелиоративная станция. Лесники получили кой-какую технику, небольшие бюджетные деньги, первые проекты противоовражных мероприятий.　

Начали с Чернечей горы, потом перешли на поля. Каневские овраги требовали комплексных защитных мер. У вершин оврагов нагребали земляные валы, строили бетонные водоспуски, террасировали склоны балок, чтоб не образовывалось вторичных оврагов, сажали лес на террасах, на дне провалов, на склонах и понижениях, на любом клочке, который удавалось вырвать у аграрников. Сейчас это первое в стране специализированное предприятие по борьбе с оврагами может подвести кой-какие итоги…　

Помню, сидели мы на берегу Днепра. Земля под нами, ближе к обрыву, была вся в складках и провалах. Детей туда не пускают — опасно. Десять лет назад гигантский плывун унес семнадцать гектаров прибрежных земель, однако этот оползень меня сейчас не интересовал.　

Днипро стоял в разливе. И правда, что не всякая птица в эту пору перелетит через него — до самого горизонта была сизая вода с редкими зеленинками ракит. Но и Днепр, честно сказать, не увлекал меня в тот вечер. А вечер-то был хорош! С высокого места, на котором располагалась контора производственного участка ГЛМС, открывался почти панорамный обзор на мутнеющие дали, на звездное уже небо, целиком отраженное в зеркале днепровского разлива. Тишина и покой царили вокруг. На этом мысу, между прочим, когда-то стояла усадьба замечательного русского актера, режиссера и театрального педагога Александра Павловича Ленского (Вервициотти), воспитавшего Пашенную, Остужева, Рыжову, Турчанинову, Садовского. Он и похоронен был здесь, на мысу, только оползень потревожил его могилу, и каневцы решили перенести останки Ленского в город. Захоронили его там рядом с писателем-бойцом Гайдаром, недалеко от Тараса…　

Меня в тот вечер занимали сухие цифры, волновали, не знаю почему, полнились многооттеночным смыслом. Может, это меня заразил директор ГЛМС Иван Франкович Лащ? Он мало говорит, только отвечает на вопросы, но я вижу, как переживает этот человек, думая, возможно, о том, что приезжему все равно никогда не объяснишь, чего в действительности стоила тут каждая победа. За восемь лет станция посадила более пяти тысяч гектаров защитных приовражных лесов, построила тридцать три гидротехнических сооружения, нагребла двести пятьдесят километров водозадерживающих и отводных валов. А что это дало? Закреплено и обезврежено более двух тысяч действующих оврагов, спасено от скорой и неминуемой гибели восемь с половиной тысяч гектаров пахотной земли. Ну хорошо, а во сколько же обошлась эта работа? Если прибросить на круг, то каждый спасенный гектар взял всего сорок рублей. Да разве в этом дело! Восемь с половиной тысяч гектаров исчезли бы навечно, а теперь они будут каждый год и неопределенно долго работать на общество. В 1966 году, скажем, с них собрано десять железнодорожных эшелонов зерна…　

Опыт Каневской гидролесомелиоративной станции, история ее создания, практика и итоги работы заставляют думать, радоваться и огорчаться. Иван Франкович рассказал мне, сколько крови стоило создать предприятие. Ведь чтобы утвердить статут и штаты этой совершенно новой в стране организации, требовались бесчисленные согласования и увязки, грозившие растянуться на годы. Ничего бы не вышло, как все сейчас понимают, если б не… юбилей Шевченко. Оказывается, главным аргументом в пользу создания станции был следующий: надо окультурить и защитить от овражной эрозии Чернечу гору, на которой лежит Тарас. Снова и снова дивишься, как трудно у нас проходят даже наиболее очевидные и неотложные мероприятия, направленные на сохранение родной природы, ее естественных богатств!　

Дальше. Мы можем радоваться опыту каневцев, но ведь станция сделала немного, если учесть масштабы эрозии на Украине, — около одного процента заовраженных земель республики охвачено пока противоэрозионной работой. Правда, по образцу Каневской создано уже двадцать восемь станций. И появилась надежда, что овраги, действующие в этом районе страны тысячу лет, наконец-то будут укрощены. К сожалению, не так обстоит дело в других местах. Весной 1967 года в Волгограде и Кулунде собирались работники лесного и сельского хозяйства России, чтоб вместе подумать об усилении борьбы против эрозии почв. Ни один из выступавших не рассказал об опыте, подобном каневскому, а во многих районах страны даже не знают, с какого боку и подступиться к оврагам.　

Да и украинцам необходима помощь. Не хватает машин, механизмов, материалов. Давно пора наладить снабжение станции типовыми бетонными деталями лотков, водобойных колодцев и консольных сбросов — стоимость противоэрозионных работ резко снизится, а качество станет выше. Пока все работы выполняются на месте с применением ручного труда. Не держатся кадры — механизаторы, например, живут и работают в худших условиях и получают меньше, чем их товарищи по профессии, занятые в колхозах и совхозах. Может быть, стоит подумать о том, чтобы аграрники делились с лесниками натуральной продукцией, которую эти лесники столь ощутимо помогают вырабатывать?　

Тут я бы учитывал один важный аспект проблемы, имеющий экономический и этический смысл. Эрозия естественная, геологическая — это одно, а мы все время говорим об эрозии почв, сопровождающей деятельность человека.　

В одном случае обесцениванию и разрушению почвы способствует отвальная вспашка, в другом — усиленная пастьба скота, в третьем — нарушение комковатой структуры почвы из-за неверной агротехники, в четвертом — неправильная обработка склонов пашни и т. п. Имы прежде всего должны заботиться об устранении причин эрозии. Вот тут-то у аграрников очень слабые позиции. Это они по разным причинам обедняют земли, принадлежащие всему обществу, это они должны взять на свою душу сей великий грех. А за грехи надо платить…　

И побольше бы следовало говорить и писать об опыте каневцев, пощедрее вознаграждать тяжелый труд борцов с оврагами. Представьте себе голую распаханную равнину, в которую глубоко врезался овраг. Жарища, а тут даже тени нет. Тридцатиметровый обрыв надо превратить в пологий склон, отрыть в нем ложе лотка, привезти подчас за десятки километров и спустить на откос и дно оврага щебень, цемент, воду, соорудить опалубку, замесить раствор, перекидать и уплотнить его, а водоспуск иногда выходит длиной до восьмидесяти метров. Случайные бригады, бывало, разбегались от такой работы кто куда, и не осудишь их за это, потому что лесники при их тощих бюджетах не могут дать большого заработка.　

И вот эти обыкновенные наши граждане — землекопы, бетонщики, плотники — оставляют после себя в степи укрощенный овраг, материальный памятник их труду. Я осмотрел десятка два сооружений, и в одном только месте Казаровского участка ГЛМС сезонная бригада, работавшая там в 1962 году, решила зафиксировать свою причастность к этому искусственному овражному склону, к длиннющему лотку-быстротоку, к водобойному колодцу, к лесочку, уже поднявшемуся над потухшим оврагом. И пусть эта бригада за прошедшие годы рассыпалась — не собрать никакими силами, я приведу здесь ее полный список, нацарапанный на широком бетонном лбу водоприемника: «Бас Б. И., Дармокрик В. В., Бугай М. Г., Бабич В. С., Ткалич В. Ф., Чиколда И. О., Календюк М. С., Косяр Д. М., Гайдай И. Г., Синеокий М. А.». И над этими своеобразными украинскими фамилиями — скрещенные дубовые листья, эмблема тех, кто обротал огромную яругу…

На медленном водометном катере мы плывем вдоль берегов Кременчугского «моря». В руслах речек, ручьев, оврагов и балок чуть приподнимающиеся над водой конусы земли неопределенного цвета. Выносы. А вот целый остров намыло. Мы подъехали. Это был плодородный ил, смытая с полей почва — невозвратимая и неучтенная потеря…　

Эрозия не только навек забирает нашу почву: в природе все взаимосвязано, и прорыв по фронту вызывает отступления на флангах. Эрозии почв сопутствует немало других бед. В частности, продукты выноса, отлагаясь, заливают водохранилища, каналы, реки, пруды, ирригационные сооружения. Шутка сказать, одна лишь Каневская овражная система до недавнего времени выбрасывала ежегодно в Днепр и Рось двадцать один миллион кубометров земли! Выносы снижают мощность электростанции, эффективность ирригации, сокращают судоходные линии, увеличивают расходы на очистку водоемов и речных коммуникаций.　

…Широко разверзлась в холмистом берегу балка Долына. Лесник Михаил Саввич Махаенко советует заглянуть в нее, там «е що бачить». И правда, интересно! Балка вольготно раздалась вширь, по закраинам ее видны пашни. Долына уходит к далекому черному горизонту — там тоже пахотная земля. Километрах в пяти от берега делает поворот, разветвляется, увеличивая и без того большую водосборную площадь. Не хотел бы я во время ливня очутиться в устье этой Долыны.　

— Жуткое дело! — рассказывает Махаенко. — Грязная вода идет таким валом, что кажется, трактор перевернет. Но это все кончилось. Смотрите!　

Тополевым посадкам около десяти лет, но деревья уже вымахали ввысь на восемнадцать-двадцать метров. Посаженные правильными рядами поперек течения воды, с кустарниками и многолетними травами, насаждения успокаивают, гасят ливневые потоки и осаждают ил. Мы подходим к пробному шурфу. По слоистым срезам можно считать паводки, ливни, года. Уже более метра ила осело на дно балки — несколько миллионов тонн плодородной земли. И, как знать, придет, может, время, когда из таких вот ловушек мы начнем перевозить почву обратно на поля. Ведь как все растет на этих земных сливках! С каждого гектара насаждений лесники уже берут в год несколько десятков кубометров древесины и получают четыре укоса сочных трав.　

Илофильтры, как я увидел, хорошо цедят воды и на других днепровских водохранилищах. Направляют эту важную работу проектировщики Союзгипролесхоза, и украинские лесники хорошо отзываются о них. Проектировщики помогли полностью облесить «моря» по периметру, разработали много проектов закрепления песков. Ученые Украинского научно-исследовательского института лесного хозяйства пытаются также — правда, пока не очень успешно — применять ивовые волноломы, чтобы не разрушались берега «морей».　

О размыве берегов водами искусственных водохранилищ — абразии — надо бы сказать особо. Меня, вспоминаю, поразил и опечалил вид огромной горы, возвышающейся над Кременчугским «морем». Когда-то в густом лесу на кручах этой возвышенности стояли русские военные поселения, и к горе с тех пор прилепилось имя Московская. Катер отмеривает километр за километром вдоль нее, а берег все тот же — глубокие волнобоины над урезом воды, сыпучие земляные обрывы в полсотни метров и больше, вековой лес, сползающий сверху. И вообще на днепровских водохранилищах я вдоволь насмотрелся, как перерабатываются волнами берега, занятые пойменными лугами, посевами, лесными посадками. Днепр не исключение. На Волге, на Оби, на других наших реках, остановленных гигантскими запрудами, ежегодно обрушиваются в воду миллионы тонн береговых земель — гибнут пашни, постройки, дороги, леса.　

Украинские лесники по совету ученых пытаются сажать в отмельных местах ивняковые волноломы, да толку от этого мало. Что может сделать щетка из прутьев и кольев против пятибалльного шторма? А как защитить Московскую гору, например, под которой сплошь приглубые берега?　

Это беда неостановимая, и никто пока не может предугадать, когда же по берегам наших водохранилищ образуются естественные волногасящие откосы. Но есть один вопрос, требующий ответа: за счет кого мы должны отнести эти безвозвратные потери прибрежных земель?