Эпопея советско-финской Зимней войны 1939— 1940 годов. Сухопутные, воздушные и морские операции: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Не увенчались успехом и другие средства советской психологической войны. Огромное количество листовок, радиопередачи на добротном финском языке и обращения к фронтовикам через громкоговорители не смогли убедить финнов в том, что жизнь в Советском Союзе лучше и что поражение Финляндии неминуемо, – таковы были две главные темы этого непрекращающегося потока. Первое утверждение опровергала даже бумага, на которой печатались листовки: она была весьма низкого качества. Более того, советские пропагандисты были настолько дезинформированы, что обещали финским рабочим восьмичасовой день, то есть то, что в Финляндии существовало уже два десятилетия! Реакция на такие грубые призывы была довольно забавной: ради развлечения финские офицеры разрешали своим солдатам слушать русские передачи.

Усилия финнов по воздействию на противника тоже не отличались особой эффективностью. Дезертирство из Красной армии, как правило, объяснялось другими, более субъективными причинами. Например, один дезертир, расстрелявший других членов своего танкового экипажа, а затем сдавшийся финнам, хотел отомстить за преследование своей крестьянской семьи во время сталинской коллективизации в начале 1930-х годов⁶⁴.

Политрук Орешин записал эти многозначительные комментарии в своем дневнике 24 декабря:

«Сегодня читал одну финскую листовку. Что за чушь! Должен признаться, что думал о них лучше. Автору этой листовки следовало бы пойти в начальную политическую школу.

Он называет кронштадтских мятежников [участников антибольшевистского восстания, произошедшего в 1921 году на военно-морской базе в Кронштадте] „пионерами свободы“. Похоже, он не знает, что наш народ проклял этих людей. Листовка также полна грамматических ошибок. В общем, глупые составители листовки, похоже, считают, что красноармеец – это бесполезный и необразованный болван.

Это глупость. Некоторые из наших вполне сгодятся на то, чтобы стать их государственными деятелями»⁶⁵.

«Грамматические ошибки» представляли собой переходы на устаревшую орфографию, использовавшуюся в студенческие годы финнами старшего поколения; в 1918 году из русского алфавита были исключены некоторые архаичные буквы.

В одной нелепой листовке, адресованной советским летчикам, за неповрежденный бомбардировщик предлагалось 10 000 долларов (именно долларов, а не финских марок) и бесплатный проезд в любую страну на выбор. Чтобы проиллюстрировать радужную жизнь, ожидающую перебежчиков на Западе, в листовке был изображен особняк во Флориде. Кроме того, в статье был воспроизведен кадр из фильма «Летчик-испытатель» 1938 года, на котором изображены Кларк Гейбл и Спенсер Трейси, выходящие из самолета, рука об руку с улыбающейся Мирной Лой. Возможно, мисс Лой повезло, что откликнуться на такое предложение желающих так и не нашлось! Попытки аналогичным образом приобрести советские танки также не увенчались успехом⁶⁶.

Одна из тем, часто встречающаяся в финской пропаганде, оказалась более эффективной: смерть, ожидающая русских в холодных бесплодных землях Финляндии. Типичный пример – листовка, на которой изображен обмороженный труп, а ниже – жирная надпись: «БЕЛАЯ СМЕРТЬ». В кратком сопроводительном тексте говорилось об истине, которая была слишком очевидна для продрогших от холода русских: «Вы не сможете бороться с этим врагом – морозом. Вы не видите его, но он везде вокруг вас»⁶⁷.

В других материалах приводились реальные фотографии с горами трупов, застывших в гротескных позах на местах катастроф Красной армии в северных лесах. В послевоенных беседах советские чиновники называли финнов очень жестокими за использование таких фотографий.

Иногда рассказы о русских потерях сопровождались фотографиями голодающих детей – мрачное напоминание о том, что в случае гибели солдата его семья останется без средств к существованию. Это тоже было актуально: многие из мобилизованных очень тревожились за своих родных. Соловьев рассказал о трагической судьбе сапера, который бросился на финский опорный пункт с взрывчаткой в тщетной надежде, что будет ранен. Тогда его отправят домой, и он сможет помочь голодающей семье…⁶⁹

Другой распространенной темой было то, как хорошо финны обращались со своими пленными. В прессе нередко появлялись фотографии пленных, курящих сигареты и весело болтающих в уютных помещениях. Как отмечали финские полевые командиры, подобные статьи возмущали солдат, которые переносили тяжелые испытания на фронте и поэтому могли решить больше не брать пленных⁷⁰. Ненависть простых солдат к русским захватчикам в любом случае была настолько сильна, что пленных иногда расстреливали, несмотря на приказы, которые запрещали это делать⁷¹.

Пропаганда обеих сторон, рассчитанная на «внутреннее потребление», была, как правило, лишена изящества в той же мере, как и та, что была направлена на противника. Генералы Хейнрихс и Вальден критиковали всю финскую пропаганду, причем Вальден даже несколько раз звонил маршалу Маннергейму, чтобы пожаловаться на конкретные материалы, выпущенные Генеральным штабом. Маршал соглашался с критикой, но он не мог лично контролировать все. Большая часть материалов в прессе военного времени была легкомысленной, а к врагу относились с насмешкой. Хейнрике описал это так:

«Редко когда пропаганда демонстрировала более примитивное психологическое чутье и полное игнорирование общественного мнения… Редко когда… полевой армии скармливали столь низкопробную пропаганду»⁷².

В русском лагере партийная линия оказалась еще менее успешной. Хотя многие в Красной армии поначалу верили, что они участвуют в праведном крестовом походе, чтобы освободить финский пролетариат от гнета правящего класса, решительное сопротивление, которое оказывал обычный финский солдат своему «освобождению», быстро развеяло этот миф⁷³. Однако эти измышления постоянно повторялись в прессе; уже 23 февраля 1940 года «Известия» заявили, что Красная армия «оказывает братскую помощь финскому народу в его борьбе с бандой Маннергейма – Т аннера».

Официальные ежедневные коммюнике Ленинградского военного округа также едва ли внушали доверие к советскому руководству. Отступавшие после сражения под Толваярви 12 декабря, должно быть, крайне удивились, прочитав, что «советские войска продолжают наступление на всех фронтах»⁷⁴. В течение всего периода с 27 декабря по 4 января ежедневные сводки лишь констатировали, что «на фронте ничего существенного не произошло» (иногда сопровождаемые краткой заметкой о воздушной активности); это был период, когда Красная армия потерпела свое самое унизительное поражение в войне – под Суомуссалми.

После громкой шумихи в начале декабря практически полное молчание советской прессы на рубеже года должно было озадачить и раздражать сражающихся на фронте солдат. Лаконичная фраза «на фронте ничего существенного не произошло» была единственным упоминанием о войне во всех номерах «Правды» и «Красной звезды» за 31 декабря. Под Новый год «Известия» опубликовали столь же краткое коммюнике, хотя в нем семь абзацев было посвящено военным действиям в Китае и десять – войне в Западной Европе и операциям на море. В этих условиях задача советского политрука по мотивации солдат становилась действительно крайне сложной!⁷⁵

В то время как моральное состояние Красной армии к концу декабря являлось в целом низким, настроение финнов повышалось пропорционально их боевым успехам. В Рождество они почувствовали, что у них есть все основания благодарить Господа, даже если по поводу Нового года и оставались некоторые неясные предчувствия. К изумлению обеих воюющих сторон, Красная армия до сих пор не захватила и не удержала ни одной важной цели, за исключением практически беззащитного Петсамо. Более того, на всем протяжении к северу от Карельского перешейка финны вырвали инициативу у противника. В относительном спокойствии тех рождественских дней финны из всех слоев общества с воодушевлением распевали традиционные гимны и горячо молились. Особое значение приобрел «Господь – наш меч, оплот и щит».

Как это иногда бывает в тяжелые времена, религиозное возрождение было в самом расцвете. Не только жители обычно благочестивых регионов юга Центральной Финляндии, но даже «бездушные» люди в те дни тянулись к церкви; это явление стало частью того, что позже стало известно как дух Зимней войны (другими составляющими являлись беспрецедентное национальное единство и стоическая решимость сражаться вопреки всему). Полковые капелланы были заняты не только меланхоличной рутиной по написанию писем ближайшим родственникам всех павших и отправкой тел погибших родным, но и проведением как можно большего количества религиозных служб для фронтовиков. В тот памятный рождественский день большая часть финской армии молилась не в церкви, а на лоне природы; во время утренней службы луна освещала заснеженные ели и сосны. Возможно, именно духовное осознание момента заставило многих суровых воинов, от которых нельзя было ожидать поэтических прозрений, отметить красоту своего любимого леса в тот святой день⁷⁶.

Традиционный рождественский ужин с ветчиной подавался всей армии; одни части получали его, по обычаю, 24-го, другие – по необходимости – 25-го. Полевая армия и многочисленные раненые в военных госпиталях, несомненно, питались лучше, чем гражданское население. По случаю праздника выдавалось немного спиртного, по несколько унций на человека. Получали много подарочных посылок с продуктами и теплой одеждой – от родственников, различных организаций родного города и неизвестных Лотт. Порой даже лошадей укрывали одеялами от дарителей⁷⁷.

На спокойных участках фронта проводились скромные торжества. В палатках и хижинах развешивались еловые ветки, украшенные простыми свечами. Полковник Паяри, посетивший свои части на линии реки Айттойоки, в командную палатку одного из батальонов принес звезду для елки. Полковник Экхольм, истинный гурман, офицерам штаба в Иломантси принес около полуфунта икры⁷⁸.

Хотя во время зимних праздников Красная армия перешла в наступление только на участке Тайпале (как мы уже видели, неудачно), советская авиация действовала повсеместно. Нелетная погода, установившаяся 2 декабря, улучшилась после 18-го числа; советские бомбардировщики, воспользовавшись ясным небом, появились над финскими городами и деревнями. В последнюю неделю декабря усилились атаки на гражданские центры. Сотрудники американского посольства, в целях безопасности переехавшие из Хельсинки в Бад-Гранкулла, только в день Рождества насчитали в небе не менее трех десятков вражеских бомбардировщиков⁷⁹.

Естественно, целью советской авиации являлась и зона боевых действий. 24 декабря получил сильные повреждения штаб Паяри. Среди погибших в канун священного праздника был капеллан Вахервуори. На Рождество оперативная группа «Паяри» вновь подверглась атакам, но они на данном участке прекратились после того, как появившиеся в небе финские истребители сбили четыре советских бомбардировщика. В то утро религиозные службы на линии фронта во многих случаях прерывались воздушными налетами⁸⁰.

Рождество в Миккели также было встречено с достоинством. В отеле «Сеурахуоне», где проживал маршал Маннергейм, состоялась небольшая вечеринка для офицеров штаба. Это был единственный случай за всю войну, когда в штабе пили шампанское, хотя спиртное к маршальскому столу подавалось всегда⁸¹.

Маршал Маннергейм по возможности придерживался жесткого графика работы в штабе. Независимо от того, когда он ложился спать, вставал он всегда в 7 утра. Ровно через час, безупречно выбритый, он завтракал в маленькой комнате в задней части отеля; при этом более просторная и лучше обставленная столовая была выделена для младших офицеров штаба.

После завтрака он отправлялся в расположенную неподалеку от гостиницы начальную школу, где у него был рабочий кабинет. Ему нравилось ходить на работу и с работы, так как это позволяло размять ноги и потом расслабиться после напряженного дня.

В полдень он обедал со старшими офицерами: генерал-лейтенантом Оешем, начальником Генерального штаба; полковником (с 26 февраля 1940 года генерал-майором) Айро, генерал-квартирмейстером; генерал-майором Кекони, который в 1918 году был адъютантом главнокомандующего, а теперь служил в штабе доверенным офицером связи и заодно прослыл увлекательным рассказчиком; и его извечным адъютантом, майором Грёнваллем. Время от времени приглашались и другие офицеры.

За маршальским столом соблюдалась простая, но строгая формальность, которая немного менялась лишь в присутствии важных гостей. Хозяина обслуживали первым, и потом он ждал, пока всем подадут первое блюдо, и только потом сам приступал к еде. Между первым и вторым блюдами до краев наполнялись большие бокалы со шнапсом. Когда хозяин вытягивал руку и поднимал свой бокал в молчаливом тосте, остальные делали то же самое. Во время этой церемонии многие проливали свой напиток, а саму церемонию специально затягивали, чтобы подразнить того или иного гостя. После того как первый бокал опустошался «до дна», выпивали еще по полбокала. Горячее блюдо сопровождал бокал пива, а завершала трапезу ровно одна чашка кофе. За кофе разрешалось курить, но только после того, как маршал закурит сигару.

Если присутствовали крайне важные гости, произносились официальные тосты и подавались вино и бренди. Для таких случаев составлялись печатные меню; обычно адъютант просто заранее сообщал работникам кухни о пожеланиях маршала. Привередливый гурман, тот обожал брусничную кашу и заказывал ее почти ежедневно.

Когда хозяин пребывал в хорошем настроении, разговор мог зайти о лошадях, – затронув тему, столь дорогую сердцу бывшего генерала кавалерии. Обсуждались и другие, более отвлеченные темы. Шутки в курительной комнате были совершенно чужды его натуре, но безобидный военный юмор он любил. В других случаях трапеза проходила в молчании, частные беседы за его столом были делом неслыханным, а насущные военные проблемы он здесь не обсуждал.