— Если бы это было в прошлом году, когда я мечтала о городе, то да… А теперь не знаю. Я привыкла к лаборатории. Я забываю, где я: в деревне или в городе… Помнишь, ты говорил мне в прошлом году, — Клава тихо засмеялась и сжала Головенко руку, — что моя городская профессия пригодится в деревне… И правда — пригодилась… Ведь по правде сказать, я тебе в прошлом году не верила. И в мастерскую не верила и в гидростанцию не верила. Мне было просто приятно слушать о твоих планах. Ты даже в лице менялся, когда начинал говорить об этом.
— А теперь веришь?
Клава ответила не сразу.
— Теперь верю. Если ты мне скажешь, что вот на месте этих домиков через пять лет будут многоэтажные дома, с водопроводом, ваннами… Да что там ванны! Если скажешь, что здесь будет оперный театр — поверю.
Она прижалась к Степану и глянула ему в глаза.
— Степа, когда наш ребенок будет взрослым, Красный Кут уже не станет походить на деревню. Правда?
Она замолчала и, возбужденная своими мыслями, ускорила шаг.
Когда Головенко сказал Федору о его назначении в Супутинскую МТС, тот обиделся.
— Выгоняешь?
Светловолосый, с загорелым лицом он только что вылез из-под трактора и в упор глядел на директора.
Трудно было представить мастерскую без Федора. Здесь то и дело слышался его голос, то беззлобно ругавший тракториста за нерасторопность, то терпеливо и настойчиво разъяснявший, как нужно ремонтировать ту или иную деталь. Головенко привык к тому, что, если в мастерской Федор, значит, беспокоиться не о чем, привык к тому, что по вечерам Федор являлся к нему в кабинет, забирался в угол и шуршал газетами и журналами. И вот он должен уйти отсюда…
Головенко согласился на перевод Федора только потому, что был рад за друга, в способности которого он верил.
— Давай потолкуем, друг, — сказал Головенко, присаживаясь на верстак. Федор прислонился к стеллажам. — Отпускать тебя мне не больно хочется и как человека и как работника…
В конторку заглянул Сашка. Из каких-то неведомых источников людям было уже известно о предстоящем переводе Федора.
— Что они там? — спросили девушки Сашку. Он махнул рукой. Шура шумно вздохнула. Распушив бороду, подошел Сидорыч.
— О чем они? — осведомился он.
— О чем — известно… Уходит Федор-то…
Сидорыч присел на лежащий кожух мотора, закурил.
— Коли директором будет, тогда ладно… Это неплохо. А ежели механиком — не отдадим, — твердо выговорил он и сердито запыхтел козьей ножкой.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ
Федор медлил со сдачей тракторного парка. Он находил десятки незавершенных дел в Красном Куте. Порой ему казалось, что он поступил необдуманно, дав согласие на переход в Супутинскую МТС.
Медлил он с отъездом еще и потому, что в Красном Куте многое, по его мнению, оставалось недоделанным.
По вечерам он терпеливо обучал Сашку, зная, что тот должен остаться за механика. Он учил его ремонту электрооборудования. Сашка воспринимал туго, но зато — это Федору было известно — того, что он узнал однажды, он уже не забывал.
Головенко напоминал Федору об отъезде, но, по правде сказать, не поторапливал его. И вот вечером однажды позвонил Станишин. Он холодно спросил:
— Почему Голубева до сих пор не отпустил?
Головенко начал было объяснять, но Станишин не дослушал его.
— Голубев немедленно должен выехать. Ясно, товарищ Головенко? Завтра позвоню, проверю…
Головенко пошел в мастерскую к Федору.
— Кончай. Завтра чтоб тебя не было в Красном Куте. Понял? — сказал он механику.
Федор понял — Головенко не шутит.