– А разве есть новый склеп? Где же он?
– Хорошо, очень хорошо, – потирал свои руки старикашка.
Я ничего не понимал и страшно раскаивался, что связался с полоумным. Соображая, как бы поудобнее выбраться из глупого положения, я молчал.
Молчал и старик.
– Когда же ты едешь обратно в чужие края? – наконец спросил он.
– Обратно? И не собираюсь! – возразил я с удивлением. – Замок вычищен, отремонтирован заново, и через две недели моя свадьба.
Глаза старика опять выразили ужас.
– Ты намерен навсегда поселиться в замке и хочешь жениться, быть может, уже наметил невесту. Безумец, безумец, разве старый Петро не был у тебя, разве он не сказал тебе, что по завету отца ты не должен был приезжать в замок, а не то что жить тут, да еще с молодой женой! – кричал, весь трясясь, старик.
Все эти глупые охи и крики окончательно мне надоели, и я резко сказал:
– Отец ни разу не писал мне ничего подобного, да теперь и поздно об этом говорить: невеста моя уже приехала и находится сейчас в замке.
– Пресвятая Матерь Божья, помилуй ее и спаси! – горестно прошептал старик. – Ну, Карло, не думал я, что судьба заставит меня выпить и эту горькую чашу. А видно, ничего не поделаешь! Мы оберегали тебя от этого ужаса, но ты, ты сам дерзко срываешь благодетельный покров.
Твой отец взял с меня и Петро страшную клятву что тайна эта умрет с нами… но теперь я должен, я обязан открыть ее тебе… Да простит меня Пресвятая Заступница… дорогой друг, ты говорил: «Смотри, ни на духу, ни во сне ты не должен говорить, из могилы я буду следить за тобой», – а сейчас, если ты можешь слышать, пойми и прости; но ведь Карло надо спасти, избавить, хотя бы ценой моей души- души клятвопреступника! – печально и торжественно проговорил старик.
Он замолчал и скорбно поник головою.
Хотя все его слова представляли какой-то бред, но я не считал его больше сумасшедшим; что-то говорило мне об их правде и об ужасе, что ждет меня.
Я молчал, боясь нарушить думы доктора, и в то же время старался догадаться, что за тайну должен он мне открыть. Первая моя мысль была насчет моего большого состояния: честно ли оно нажито, нет ли крови на нем? И я давал себе слово исправить что можно.
Нет, невероятно.
Смерть матери, не повинен ли в ней отец?
Тоже нет. Он обожал ее и пятнадцать лет хранил верность ей и чтил ее память.
Что же, наконец?
Доктор все молчал… потом спросил меня:
– Карло, что помнишь ты из своего детства?
Я стал рассказывать, вспоминая то одно, то другое.
– Ну а что ты думаешь о смерти своей матери?
Холод пробежал по мне – неужели?
Я рассказал то, что ты уже знаешь, т. е. что мать видела во сне змею, которая ее укусила, закричала ночью и от страха заболела. Потом ей было лучше, но после обморока в зале болезнь ее усилилась.
Затем, этого ты еще не знаешь, она начала сильно слабеть день ото дня и все жаловалась, что по ночам чувствует тяжесть на груди и не может ни сбросить ее, ни крикнуть.
Отец начал вновь дежурить у ее постели, и ей опять стало легче. Устав за несколько ночей, отец решил выспаться и передал дежурство Пепе.
В ту же ночь матери сделалось много хуже.
Утром, когда стали спрашивать Пепу, в котором часу начался припадок, она ответила, что не знает, так как ее в комнате не было.
– Господин граф пришел, и я не смела остаться, – сказала она.