Я повинуюсь, поднимаю руку и… вдруг два милых, черных глаза тихо открываются, смотрят на меня не мигая, губки шепчут: „Карло“.
– Бей, бей! – кричит голос мне в ухо. Я опять повинуюсь, поднимаю молоток… черные глаза печально мерцают, губы скорбно сжаты, маленькая ручка беспомощно поднята… Минута. Молоток с грохотом падает на пол, и я сам валюсь на ступени катафалка.
Слышу отчаянный крик, злобный хохот… и теряю сознание.
Очнулся я поздно ночью у себя в комнате. Открываю глаза и вижу: Петро и доктор стоят возле моей кровати. Петро усердно меняет на моей голове компрессы, а доктор говорит:
– Ничего, отойдет, это „она“ его заколдовала. Ну да мы в обиду не дадим.
Вдруг страшный порыв ветра пронесся над замком. Захлопали двери, застучали ставни, слышно было, как забегали и засуетились слуги. Ветер ударил с новой силой.
– Сорвало крышу, сломало старый дуб! – кричали голоса. Я вскочил на ноги.
– Ну, это явно „они“ разбушевались! Ведь на небе не было ни облачка давеча. Откуда же такая непогодь? – сказал Петро.
– Да, не иначе как „они“, теперь „их“ время, – подтвердил доктор.
Затем они сообщили мне, что, когда вынесли меня в обмороке из капеллы, они тотчас же замкнули ее дверь и залили свинцом, смешанным со святой облаткой, как сделали это ранее и с остальными дверями. И вот теперь „нечисть“, не находя выхода, и вызвала бурю.
Вдруг раздался такой удар грома, что, казалось, сама скала, на которой стоит замок, лопнет сверху донизу.
Оба старика бросились на улицу, к дверям капеллы. Двери дрожали, точно кто-то могучей рукой потрясал их… Вот внутри что-то упало и задребезжало, опять и опять. Звон разбиваемых стекол и звон металла сливался с ревом бури.
Внутри выли, стонали, скрежетали зубами, в окнах мелькали тени: то белое облако, то черная голова, то светились зеленые глаза…
Буря ревела неистово.
Каждую минуту казалось, что двери сорвутся с петель. Я ждал, что старая стена капеллы не выдержит и рухнет, похоронив нас под своими обломками.
Петро, с всклокоченными седыми волосами, в развевающейся полумонашеской одежде, крепко стоял против двери, высоко над головой подняв заветный ковчежец. Лицо его светилось глубокой верой и решимостью.
Доктор лежал на земле, распластавшись крестом, точно желая своим телом загородить путь „нечисти“.
Новый, еще более страшный удар грома… я упал на пороге капеллы…
Старики страшно, нескладно запели молитвы.
Слуги с криками ужаса бросились в ворота замка. От страха они бежали в деревню.
Внезапно все стихло.
И вот в тишине, еще более жуткой, чем сама буря, раздался тихий, нежный голос, звавший меня, он прерывался стонами и слезами, в нем было столько любви и нежности…
Петро, с всклокоченными седыми волосами, в развевающейся полумонашеской одежде, крепко стоял против двери, высоко над головой подняв заветный ковчежец
Я невольно приподнялся, но в ту же минуту почувствовал, как что-то тяжелое придавило меня к земле, и строгий, угрожающий голос доктора произнес:
– Лежи, ни с места! Или, клянусь Богом, я всажу тебе в горло этот нож. – И на шее я почувствовал холодок стали.
Просьбы и мольбы из-за двери становились все нежнее. Я слышал ласковые имена, намеки, обещания… вся прежняя обожаемая Рита стояла передо мной…
Еще минута… и Бог знает, чем бы все кончилось!..
На мое счастье, раздался громкий удар колокола, за ним другой, третий…
Звонили в деревне. Звуки лились к небу, прося и требуя защиты, в них смешивались и молитвенный благовест, и тревожный набат…