Я просто отпущу их на все четыре стороны. Да, всех.
Пусть идут.
Пусть проваливают.
Пусть катятся ко всем демонам.
Но…
Не сегодня.
Время еще есть.
Я оглянулась на Э’эрлинга, и внезапно мне стало так больно, словно меня ударили кулаком под дых, словно раскаленный кинжал воткнули мне в сердце.
В голове эхом закружился хоровод призрачных голосов:
«Отринь любые привязанности».
«Любовь — зло».
«А я говорила тебе, Три тысячи триста вторая, говорила».
«Ты виновата. Только ты».
Заткнись! Заткнись! Заткнись!
Рот наполнился кровью. Я с такой силой стиснула зубы, что один из них треснул и осколок впился в десну. Страх и злость сплелись воедино. Чувство бессилия всегда рождало во мне бешеную ярость.
Перед заданием надо было отдохнуть и… наесться. Голодные ситхлифы уязвимы, потому что не могут управлять своим даром, а меня ждет ответственная миссия, ради которой мой отряд и прибыл в Шотлен. Нужны эмоции. Много эмоций. Отрицательных. Воспитанниц в Цитадели учили, что только злость, ненависть, страх и боль способны насытить нас на долгое время.
Наверное, это было так. Наши язвительные пикировки с Э’эрлингом и даже наша сладкая страсть были всего лишь закуской к основному блюду.
Ситхлифам нужно что-то более питательное, особенно перед важным делом.
Нужна ненависть.
Напрягшись, я повернулась к Э’эрлингу. Нежный, доверчивый взгляд, которым он мне ответил, взбесил меня еще больше, а может, меня взбесило то чувство, что шевельнулось в душе от этого взгляда.
Не смей! Не смей так на меня смотреть! Мне нельзя привязываться.
Решительно стиснув зубы (осколок еще глубже воткнулся в мякоть десны), я двинулась к эльфу. Пока я приближалась, на его лице расцветало предвкушение. Уж не знаю, чего этот дурачок от меня ожидал — поцелуя? — но я выкинула руку вперед и сдавила его горло. Сдавила не так, как недавно, во время любовной игры, а по-настоящему, полностью перекрыв дыхание, как делают хладнокровные убийцы.
Давай! Бойся! Ненавидь! Питай!
Э’эрлинг захрипел. От удушья его красивые глаза вылезли из орбит, и в них отразилось такое неподдельное изумление, смешанное с непониманием, что меня затошнило от отвращения к себе. Не было в этих голубых глазах ненависти, и страха не было. Только немой вопрос: «Почему? За что?»
Я не смогла.
Проклятье! Не смогла!
Пальцы против воли разжались и отпустили чужое горло.
Моя жертва закашлялась. А потом посмотрела на меня, потирая покрасневшую шею, кожу, на которой вскоре проступит цепочка синяков одинаковой круглой формы, и прохрипела:
— Что с тобой? Что случилось? Что я сделал?
Что случилось?