Век Наполеона: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Теперь, находясь в одиночной камере, она написала прощальное письмо мадам Элизабет, попросив ее передать сыну и дочери указания, которые оставил для них король. «Мой сын, — писала она, — никогда не должен забывать последние слова своего отца, которые я ему повторяю: «Никогда не мстите за мою смерть». «60 Письмо не было доставлено мадам Елизавете; его перехватил Фукье-Тинвиль, который передал его Робеспьеру, среди секретных бумаг которого оно было найдено после его смерти.

Утром 16 октября 1793 года палач Анри Сансон пришел в ее камеру, связал ей руки за спиной и отрезал волосы на шее. Ее повезли в повозке по улице, уставленной солдатами, мимо враждебных, насмехающихся толп, к площади Революции. В полдень Сансон поднял ее отрубленную голову на всеобщее обозрение.

Набрав силу, Революционный трибунал теперь выносил по семь смертных приговоров в день.61 Все имеющиеся аристократы были схвачены, а многие казнены. Двадцать один жирондист, находившийся под охраной со 2 июня, предстал перед судом 24 октября; красноречие Верньо и Бриссо не помогло им; все они были приговорены к быстрой и скорой смерти. Один из них, Валазе, зарезал себя, выходя из суда; его труп положили среди приговоренных и повезли на эшафот, где он и оказался под равнодушным лезвием. «Революция, — сказал Верньо, — подобна Сатурну, она пожирает своих собственных детей».62

Подумайте о гневе и страхе, которые эти события должны были вызвать у Манон Ролан, ожидавшей своей участи в Консьержери, ставшей ступенькой к гильотине. В ее заключении были некоторые удобства: друзья приносили ей книги и цветы, она собрала в своей камере небольшую библиотеку, в центре которой были Плутарх и Тацит. В качестве более сильного успокоительного средства она погрузилась в написание своих воспоминаний, назвав их «Обращением к беспристрастной почте» — как будто потомки тоже не будут разделены. По мере того как она описывала свою молодость, воспоминания о прекрасных временах становились все более горькими при созерцании нынешних дней. Так она писала 28 августа 1793 года:

Я чувствую, что моя решимость продолжать эти воспоминания покидает меня. Страдания моей страны терзают меня; невольный мрак проникает в мою душу, леденит мое воображение. Франция превратилась в огромную Голгофу резни, в арену ужасов, где ее дети рвут и уничтожают друг друга….. Никогда история не сможет описать эти ужасные времена и чудовищ, которые наполняют их своим варварством….. Какой Рим или Вавилон мог сравниться с Парижем?63

Предвидя, что скоро настанет и ее черед, она вписала в свою рукопись слова прощания с мужем и любовником, которые пока избежали приготовленных для них ловушек:

Друзья мои, пусть благосклонная судьба приведет вас в Соединенные Штаты, единственное убежище свободы.*… А вы, моя супруга и спутница, ослабевшая от преждевременной старости, с трудом ускользающая от убийц, позволено ли мне будет увидеть вас снова?… Как долго я должен оставаться свидетелем запустения моей родины, деградации моих соотечественников?64

Недолго. 8 ноября 1793 года в Революционном трибунале ей было предъявлено обвинение в соучастии в предполагаемом нецелевом использовании Роланом государственных средств, а также в том, что из своей камеры она посылала поощрительные письма Барбару и Бузо, которые в то время подстрекали к восстанию против якобинского контроля над Конвентом. Когда она выступила в свою защиту, тщательно отобранные зрители осудили ее как чернокнижницу. Ее объявили виновной и в тот же день гильотинировали на площади Революции. По неясной традиции, глядя на статую Свободы, которую Давид установил на величественной площади, она воскликнула: «О Свобода, какие преступления совершаются во имя тебя!»65

За ней следовала целая процессия революционеров. 10 ноября прибыл мэр-астроном Байи, отдавший красную кокарду королю и приказавший национальной гвардии открыть огонь по безвременно ушедшим петиционерам на Марсовом поле. 12 ноября гильотина настигла Филиппа Эгалите; он не мог понять, почему монтаньяры хотят отправить столь верного союзника; но в его жилах текла кровь королей, и он жаждал трона; кто может сказать, когда этот зуд снова охватит его? Затем, 29 ноября, Антуан Барнав, который пытался защитить и направить королеву. Затем генералы Кюстин, Гушар, Бирон…

Поблагодарив друзей, которые, рискуя жизнью, защищали его, Роланд отправился один на прогулку 16 ноября, присел у дерева и написал прощальную записку: «Не страх, а негодование заставило меня покинуть свое убежище, когда я узнал, что моя жена убита. Я не хотел дольше оставаться на земле, оскверненной преступлениями».66 Затем он с силой вогнал шпагу в свое тело. Кондорсе, написав восхваление прогресса, принял яд (28 марта 1794 года). Барбару застрелился, выжил и был гильотинирован (15 июня). Петион и Бузот, преследуемые агентами правительства, покончили с собой в поле недалеко от Бордо. Их тела были найдены 18 июня, наполовину съеденные волками.

Были и другие жирондисты, все еще носящие головы. В некоторых городах, например в Бордо и Лионе, они одержали верх; их нужно было уничтожить, считали якобинцы, чтобы преодолеть их стремление к автономии провинций и сделать Францию единой и якобинской. Для этой и других целей Комитет общественной безопасности разослал по Франции своих «представителей с миссией» и предоставил им, подчиняясь себе, почти абсолютную власть в отведенной им местности. Они могли смещать выборных должностных лиц, назначать других, арестовывать подозреваемых, призывать людей в армию, взимать налоги, контролировать цены, требовать займы, реквизировать продукты, одежду или материалы, а также создавать или утверждать местные комитеты общественной безопасности, которые должны были служить органами Великого комитета в Париже. Их представители совершали чудеса революционной и военной организации, часто в условиях враждебного или апатичного окружения. Они подавляли оппозицию без жалости, иногда с энтузиазмом.

Самым успешным из них был Сен-Жюст. 17 октября 1793 года он вместе с Жозефом Лебасом (который с радостью позволил ему взять на себя командование) был отправлен спасать Эльзас от австрийского вторжения, которое стремительно завоевывало территорию, врожденно немецкую по языку, литературе и укладу. Французская Рейнская армия была отброшена к Страсбургу и находилась в состоянии пораженчества и мятежа. Сен-Жюст узнал, что с войсками обращались тиранически, ими плохо руководили и, возможно, предали их офицеры, недостаточно увлеченные революцией; он приказал казнить семерых из них на глазах у собравшихся. Он выслушивал жалобы и устранял их с характерной для него решительностью. Он реквизировал у зажиточных слоев населения все излишки обуви, пальто, шинелей и шляп, а с 193 самых богатых граждан взыскал девять миллионов ливров. Некомпетентные или апатичные чиновники были уволены, осужденные мошенники расстреляны. Когда французская армия вновь встретилась с австрийцами, захватчики были изгнаны из Эльзаса, и провинция была возвращена под контроль Франции. Сен-Жюст вернулся в Париж, стремясь к другим задачам и почти забыв о том, что был помолвлен с сестрой Лебаса.

Жозеф Ле Бон не оправдал своего имени в качестве представителя Комитета. Предупрежденный своими работодателями остерегаться «ложной и ошибочной гуманности», голубоглазый экс-кюре решил порадовать их, «укоротив» за шесть недель 150 знатных людей Камбрея и 392 — Арраса; его секретарь сообщил, что Ле Бон умер «в лихорадке» и, добравшись до дома, имитировал искажения лица умирающего, чтобы развлечь жену.67 Его жизнь оборвалась в 1795 году.

В июле 1793 года Жан-Батист Каррье получил задание подавить восстание католиков в Вандее и обезопасить Нант от новых мятежей. Эро де Сешель, член Комитета, объяснил ему: «Мы можем стать гуманными, когда уверены в победе».68 Каррьер был вдохновлен. В момент экологического энтузиазма он заявил, что Франция не может прокормить свое быстро растущее население и что желательно вылечить избыток путем сокращения всех дворян, священников, купцов и магистратов. В Нанте он возражал против суда как пустой траты времени; все эти подозреваемые (приказал он судье) «должны быть уничтожены за пару часов, или я прикажу расстрелять вас и ваших коллег».69 Поскольку тюрьмы в Нанте были переполнены арестованными и осужденными почти до удушья, а продовольствия не хватало, он приказал своим помощникам заполнить баржи, плоты и другие суда пятнадцатью сотнями мужчин, женщин и детей, отдавая предпочтение священникам, и пустить эти суда на дно Луары. Этим и другими способами он избавился от четырех тысяч нежелательных людей за четыре месяца.70 Он оправдывал себя тем, что казалось ему законами войны: вандейцы восстали, и каждый из них до самой смерти останется врагом Революции. «Мы скорее превратим Францию в кладбище, — поклялся он, — чем не возродим ее по-своему».71 Комитету пришлось сдерживать его пыл, угрожая арестом. Он не испугался; в любом случае, сказал он, «мы все будем гильотинированы, один за другим». В ноябре 1794 года его вызвали в Революционный трибунал, и 16 декабря он проиллюстрировал свое пророчество.

Станислас Фрерон (сын любимого врага Вольтера) и другие агенты Комитета обагрили Рону и Вар кровью необращенных: 120 в Марселе, 282 в Тулоне, 332 в Оранже.72 Жорж Кутон, напротив, проявлял милосердие, выполняя миссию по сбору рекрутов для армии в департаменте Пюи-де-Дом. В Клермон-Ферране он реорганизовал промышленность, сосредоточив ее на производстве материалов для новых полков. Когда горожане увидели, что он осуществляет свою власть справедливо и гуманно, они так полюбили его, что по очереди носили его в кресле. За время его миссии ни один человек не был казнен по приговору «революционного правосудия».73

Жозефу Фуше, некогда профессору латыни и физики, сейчас было тридцать четыре года, и он еще не стал «самым способным человеком, которого я когда-либо встречал» по словам Бальзака.74 Он казался созданным для интриг: худой, угловатый, подтянутый, с острыми глазами и носом, трезвый, скрытный, молчаливый, жесткий; он должен был соперничать с Талейраном в быстрых превращениях и коварных выживаниях. Внешне он был послушным семьянином, столь же скромным в своих привычках, сколь и смелым в своих идеях. В 1792 году он был избран в Конвент от Нанта. Сначала он заседал и голосовал вместе с жирондистами; затем, предвидя их падение и господство Парижа, перебрался на Гору и выпустил памфлет, в котором призывал революцию перейти от буржуазной к пролетарской фазе. Для продвижения войны, утверждал он, правительство должно «забирать все сверх того, что необходимо гражданину; ибо излишество — это явное и беспричинное нарушение прав народа». Все золото и серебро должно быть конфисковано до окончания войны. «Мы будем суровы во всей полноте делегированных нам полномочий. Время полумер… прошло….. Помогите нам наносить сильные удары».75 В качестве представителя миссии в департаменте Луара Инферьер, особенно в Невере и Мулене, Фуше открыл войну против частной собственности. Реквизируя деньги, драгоценные металлы, оружие, одежду и продовольствие, он смог экипировать десять тысяч новобранцев, которых он завербовал. Он разобрал церкви на золотые и серебряные украшения, сосуды, канделябры и отправил их в Конвент. Комитет счел нецелесообразным сдерживать его пыл и решил, что он как раз тот человек, который должен помочь Колло д'Эрбуа вернуть Лион к революционной вере.

Лион был почти столицей французского капитализма. Среди 130 000 жителей города были финансисты со связями по всей Франции, купцы, имевшие по всей Европе, промышленники, контролировавшие сотни фабрик, и многочисленные пролетарии, которые с завистью слышали, как их собственный класс в Париже почти захватил власть. В начале 1793 года под руководством бывшего священника Мари-Жозефа Шалье они добились аналогичной победы. Но религия оказалась сильнее класса. По крайней мере половина рабочих все еще была католиками и возмущалась антихристианским поворотом якобинской политики; когда буржуазия мобилизовала свои разнообразные силы против пролетарской диктатуры, рабочие разделились, и коалиция предпринимателей, роялистов и жирондистов изгнала радикальное правительство и предала смерти Шалье и двести его сторонников (16 июля 1793 года). Тысячи рабочих покинули город, поселились в окрестностях и стали ждать следующего витка революционного винта.

Комитет общественной безопасности послал армию, чтобы свергнуть победивших капиталистов. Кутон, безногий, прибыл из Клермона, чтобы возглавить ее; 9 октября она ворвалась в город и восстановила власть якобинцев. Кутон считал политику милосердия целесообразной в городе, население которого во многом зависело от непрерывной работы фабрик и магазинов, но Парижский комитет думал иначе. 12 октября он провел через Конвент и направил Кутону директиву, составленную Робеспьером в порыве мести за Шалье и двести казненных радикалов. В ней, в частности, говорилось следующее: «Город Лион должен быть разрушен. Все жилища богачей должны быть разрушены….. Название Лиона должно быть вычеркнуто из списка городов Республики. Совокупность оставшихся домов отныне будет носить название Ville Affranchisée [Освобожденный город]. На руинах Лиона должна быть воздвигнута колонна, свидетельствующая потомкам о преступлениях и наказании роялистов».76

Кутону не понравилась порученная ему работа. Он приговорил к сносу один из самых дорогих домов, а затем был отправлен на более выгодные работы в Клермон-Ферран. В Лионе (4 ноября) его сменил Колло д'Эрбуа, к которому вскоре присоединился Фуше. Они начали с шуточной религиозной церемонии в честь Шалье как «бога-спасителя, умершего за народ»; во главе процессии шел осел в одежде епископа с митрой на голове и с распятием и Библией на хвосте; на площади мученика чествовали хвалебными речами, а в костре сожгли Библию, миссал, причастные облатки и деревянные изображения разных святых.77 Для революционного очищения Лиона Колло и Фуше создали «Временную комиссию» из двадцати членов и трибунал из семи человек для суда над подозреваемыми. Комиссия выпустила декларацию принципов, которую назвали «первым коммунистическим манифестом» современности.78 В ней предлагалось объединить революцию с «огромным классом бедняков»; она осуждала дворянство и буржуазию и говорила рабочим: «Вы были угнетены; вы должны сокрушить своих угнетателей!». Все продукты французской земли принадлежат Франции; все частные богатства должны быть поставлены на службу Республике; и в качестве первого шага к социальной справедливости налог в тридцать тысяч ливров должен быть взят с каждого, кто имеет доход от десяти тысяч в год. Большие суммы были собраны за счет тюремного заключения дворян, священников и других лиц и конфискации их имущества.

Эта декларация была плохо воспринята жителями Лиона, значительное меньшинство которых вышло в средний класс. 10 ноября в петиции, подписанной десятью тысячами женщин, содержалась просьба о милосердии для тысяч мужчин и женщин, которые толпились в тюрьмах. Члены комиссии сурово ответили: «Заткнитесь в уединении своих домашних задач….. Пусть мы больше не увидим слез, которые вас позорят».79 4 декабря, вероятно, для того, чтобы прояснить ситуацию, шестьдесят заключенных, осужденных новым трибуналом, были выведены на открытое пространство через Рону, размещены между двумя траншеями и похоронены последовательными митральезами — пулями или гранатами из ряда пушек. На следующий день на том же месте 209 пленных, связанных вместе, были уничтожены аналогичной митральезой, а 7 декабря — еще двести. После этого гильотина стала убивать более неторопливо, но так быстро, что зловоние мертвецов стало отравлять городской воздух. К марту 1794 года число казненных в Лионе достигло 1667 человек — две трети из них принадлежали к среднему или высшему классу.8 °Cотни дорогих домов были уничтожены с большим трудом.81

20 декабря 1793 года депутация граждан из Лиона предстала перед Конвентом с просьбой прекратить месть; но Колло опередил их в Париже и успешно защищал свою политику. Фуше, оставленный во главе Лиона, продолжил террор. Узнав, что Тулон захвачен, он написал Колло: «У нас есть только один способ отпраздновать победу. Сегодня вечером мы отправим 213 мятежников под огонь молнии».82 3 апреля 1794 года Фуше был вызван для дачи отчета перед Конвентом. Он избежал наказания, но так и не простил Робеспьера за то, что тот обвинил его в варварстве; когда-нибудь он отомстит.

Комитет общественной безопасности постепенно осознал, что провинциальный террор доведен до дорогостоящего предела. В этом вопросе Робеспьер оказал сдерживающее влияние; он взял на себя инициативу, отозвав Каррьера, Фрерона, Талльена и потребовав отчета об их деятельности. Провинциальный террор закончился в мае 1794 года, в то время как в Париже он усиливался. К тому времени, когда Робеспьер сам стал его жертвой (27–28 июля 1794 года), он унес 2700 жизней в Париже и 18 000 во Франции;83 По другим данным, общее число жертв достигло 40 000.84 В тюрьмах содержалось около 300 000 подозреваемых. Поскольку имущество казненных возвращалось государству, Террор был прибыльным.

Теперь глубочайшее разделение происходило между теми, кто ценил религиозную веру как последнюю опору в мире, который в остальном непонятен, бессмыслен и трагичен, и теми, кто считал религию управляемым и дорогостоящим суеверием, преграждающим путь к разуму и свободе. Это разделение было наиболее глубоким в Вандее — прибрежной Франции между Луарой и Ла-Рошелью, где унылая погода, каменистая, засушливая почва, повторяющаяся траектория рождений и смертей сделали население почти невосприимчивым к остроумию Вольтера и ветрам Просвещения. Горожане и крестьяне приняли революцию; но когда Учредительное собрание обнародовало Гражданскую конституцию духовенства, конфисковав имущество церкви, сделав всех священников государственными служащими и потребовав от них присягнуть на верность режиму, который их остриг, крестьяне поддержали своих священников, отказавшись дать согласие. Призыв к молодежи идти добровольцами или быть призванными в армию поджег восстание: почему эти мальчишки должны отдавать свои жизни для защиты неверного правительства, а не своих священников, алтарей и домашних богов?

Так, 4 марта 1793 года в Вандее вспыхнули беспорядки; через девять дней они охватили весь регион; к 1 мая под ружьем было уже тридцать тысяч повстанцев. Несколько роялистских дворян присоединились к сельским вождям, чтобы превратить новобранцев в дисциплинированные войска; прежде чем Конвент осознал их силу, они взяли Туар, Фонтене, Сомюр, Анжер. В августе Комитет общественной безопасности направил в Вандею армию под командованием генерала Клебера с инструкциями уничтожить крестьянские силы и опустошить все поддерживающие их регионы. 17 октября Клебер разбил католическую армию при Шоле, а 23 декабря разгромил ее при Савене. В Анже, Нанте, Ренне и Туре были созданы военные комиссии из Парижа с приказом предавать смерти всех вандейцев, носящих оружие; в Анже или его окрестностях за двадцать дней было расстреляно 463 человека. Прежде чем вандейцы были усмирены маршалом Хоше (июль 1796 года), в этой новой религиозной войне погибло полмиллиона человек.

В Париже большая часть населения стала равнодушна к религии. В этом отношении между Горой и Жирондой существовало хрупкое согласие; они объединились, чтобы уменьшить власть духовенства и установить языческий календарь. Они поощряли браки священников, вплоть до депортации любого епископа, который пытался этому воспрепятствовать. Под защитой революции около двух тысяч священников и пятисот монахинь приняли браки.85

Представители Комитета по делам миссий обычно делали дехристианизацию особым элементом своей процедуры. Один из них приказал посадить священника в тюрьму, пока тот не женится. В Невере Фуше издал строгие правила для духовенства: они должны были жениться, жить просто, как апостолы, не носить священническую одежду и не совершать религиозных обрядов вне своих церквей; христианские похоронные службы были отменены, а на кладбищах должна была появиться надпись о том, что «смерть — это вечный сон». Он убедил архиепископа и тридцать священников сбросить свои капоты и надеть красные шапочки революции. В Мулене он ехал во главе процессии, в которой разбивал все кресты, распятия и религиозные изображения по пути.86 В Клермон-Ферране Кутон провозгласил, что религия Христа превратилась в финансовое мошенничество. Наняв врача для проведения опытов перед публикой, он показал, что «кровь Христа» в чудотворной пиале — всего лишь подкрашенный скипидар. Он прекратил государственную оплату священников, конфисковал золотые и серебряные сосуды церквей и объявил, что церкви, которые не могут быть преобразованы в школы, могут быть с его разрешения снесены для строительства домов для бедных. Он провозгласил новую теологию, в которой природа будет Богом, а рай — земной утопией, в которой все люди будут хорошими.87

Лидерами кампании против христианства стали Эбер из Парижского городского совета и Шометт из Парижской коммуны. Подогретая ораторским искусством Шометта и журналистикой Эбера, толпа санкюлотов 16 октября 1793 года вторглась в аббатство Сен-Дени, опустошила гробы похороненных там французских королевских особ и переплавила металл для использования в войне. 6 ноября Конвент предоставил коммунам Франции право официально отречься от христианской церкви. 10 ноября мужчины и женщины из рабочих кварталов и идеологических притонов Парижа прошли по улицам в шуточных религиозных одеждах и процессиях; они вошли в зал Конвента и убедили депутатов пообещать присутствовать на вечернем празднике в соборе Нотр-Дам, переименованном в Храм Разума. Там было устроено новое святилище, в котором выступала Миле. Кандей из Оперы, одетый в трехцветный флаг и увенчанный красным колпаком, стоял как богиня Свободы, сопровождаемый убедительными дамами, которые пели «Гимн Свободе», сочиненный по этому случаю Мари-Жозефом де Шенье. Поклонники танцевали и пели в нефах, а в боковых часовнях, по словам враждебно настроенных репортеров, спекулянты свободой праздновали обряды любви.88 17 ноября Жан-Батист Гобель, епископ Парижский, уступая требованиям народа, предстал перед Конвентом, отрекся от своего сана, передал президенту епископский посох и перстень и надел красную шапочку свободы.89 23 ноября Коммуна приказала закрыть все христианские церкви в Париже.90

Поразмыслив, Конвенция задалась вопросом, не переборщила ли она со своими антихристианскими настроениями. Депутаты почти все были агностиками, пантеистами или атеистами, но некоторые из них сомневались в целесообразности разгневать искренних католиков, которые все еще составляли большинство и многие из которых были готовы взяться за оружие против Революции. Некоторые, как Робеспьер и Карно, считали, что религия — единственная сила, способная предотвратить повторные социальные потрясения, направленные против неравенства, слишком глубоко укоренившегося в природе, чтобы его можно было устранить законодательным путем. Робеспьер считал, что католицизм — это организованная эксплуатация суеверий,91 но он отвергал атеизм как нескромное предположение о невозможности знания. 8 мая 1793 года он осудил философов как лицемеров, которые презирают простонародье и добиваются пенсий от королей. 21 ноября, в разгар празднеств по случаю дехристианизации, он заявил Конвенту:

Каждый философ и каждый человек может принять любое мнение об атеизме, какое ему заблагорассудится. Тот, кто хочет сделать такое мнение преступлением, абсурден, но общественный деятель или законодатель, который должен принять такую систему, был бы в сто раз глупее еще…..

Атеизм аристократичен. Идея великого Существа, которое следит за угнетенной невинностью и наказывает торжествующее преступление, — это, по сути, идея народа. Это настроение Европы и всего мира; это настроение французского народа. Это понятие не связано ни со священниками, ни с суевериями, ни с церемониями; оно связано только с идеей непостижимой Силы, ужасающей преступников, остающейся и утешающей добродетель.92