Век Наполеона: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

На чем основана эта одиозная система террора и клеветы? Перед кем мы должны показывать себя ужасными?… Кто нас боится — тираны и негодяи или люди доброй воли и патриоты?… Наводим ли мы ужас на Национальный конвент? Но кто мы без Национального конвента? Мы, защищавшие его ценой своей жизни, посвятившие себя его сохранению, в то время как отвратительные фракции замышляют его гибель на глазах у всех людей?… Кому предназначались первые удары заговорщиков?… Именно нас они хотят убить, именно нас они называют бичом Франции….. Некоторое время назад они объявили войну некоторым членам Комитета общественной безопасности. В конце концов они, кажется, нацелились на уничтожение одного человека….. Они называют меня тираном…. Им особенно хотелось доказать, что Революционный трибунал — это трибунал крови, созданный только мной, и который я возглавляю исключительно для того, чтобы обезглавливать всех людей доброй воли…..

Я не смею называть имена [этих обвинителей] здесь и сейчас. Я не могу заставить себя полностью сорвать покров, покрывающий эту глубокую тайну преступлений. Но вот что я утверждаю со всей определенностью: среди авторов этого заговора есть агенты той системы продажности, которая предназначена иностранцами для уничтожения Республики….. Предатели, скрывающиеся здесь под фальшивой внешностью, будут обвинять своих обвинителей и умножать все уловки… чтобы заглушить правду. Такова часть заговора.

Я прихожу к выводу, что… среди нас царит тирания; но не к тому, что я должен молчать. Как можно упрекать человека, на стороне которого правда и который знает, как умереть за свою страну?117

В этой исторической речи было несколько ошибок — удивительно много для того, кто до этого с осторожностью прокладывал себе путь среди подводных камней политики; власть ослабляет еще больше, чем развращает, снижая бдительность и повышая поспешность действий. Тон речи — гордая самоуверенность не только невиновного, но и «человека, на стороне которого правда», — мог быть благоразумным только у Сократа, уже наполовину склонного к смерти. Вряд ли было разумно подстрекать и приводить в ярость своих врагов, угрожая им разоблачением, то есть смертью. Неразумно было утверждать, что Конвент свободен от страха перед Террором, когда он знал, что это не так. Хуже всего то, что, отказавшись назвать имена людей, которым он предлагал предъявить обвинения, он увеличил число депутатов, которые могли считать себя будущими жертвами его гнева. Конвент холодно принял его обращение и отклонил предложение напечатать его. Вечером Робеспьер повторил эту речь в Якобинском клубе под бурные аплодисменты; там же он добавил открытое нападение на присутствовавших там Бийо-Варенна и Колло д'Эрбуа. Из клуба они отправились в комнаты Комитета, где застали Сен-Жюста за написанием того, что, как он слишком смело сказал им, должно было стать их обвинительным актом.118

На следующее утро, 27 июля (9 термидора), Сен-Жюст поднялся, чтобы представить обвинительный акт мрачному от враждебности и напряженному от страха Конвенту. Робеспьер сидел прямо перед трибуной. Его преданный хозяин, Дюплей, предупредил его, что следует ожидать неприятностей, но Робеспьер уверенно заверил прорицателя: «Конвент в основном честен; все большие массы людей честны».119 К несчастью, председательствующим в этот день был один из его заклятых врагов — Колло д'Эрбуа. Когда Сен-Жюст начал читать свой обвинительный акт, Талльен, ожидая, что его включат в него, вскочил на трибуну, оттолкнул молодого оратора в сторону и воскликнул: «Я прошу сорвать занавес!» Жозеф Лебас, верный Сен-Жюсту, попытался прийти ему на помощь, но его слова заглушили сотни голосов. Робеспьер потребовал дать ему возможность быть услышанным, но его тоже перекричали. Талльен поднял над головой присланное ему оружие и заявил: «Я вооружился кинжалом, который пронзит ему грудь, если у Конвента не хватит смелости вынести обвинительный приговор».120

Колло уступил кресло Тьюрио, который был союзником Дантона. Робеспьер с криками подошел к трибуне; звон колокольчика Тьюрио перекрыл большинство слов Робеспьера, но некоторые из них преодолели шум: «В последний раз, президент ассасинов, дадите ли вы мне слово?» Конвент проревел, не одобряя такую форму обращения, и один из депутатов произнес роковые слова: «Я требую ареста Робеспьера». Огюстен Робеспьер заговорил как римлянин: «Я так же виновен, как и мой брат; я разделяю его добродетели; я прошу, чтобы мой арест был постановлен вместе с его арестом». Лебас попросил и получил ту же привилегию. Декрет был проголосован. Полиция взяла обоих Робеспьеров, Сен-Жюста, Лебаса и Кутона и поспешила в Люксембургскую тюрьму.

Флерио-Леско, тогдашний мэр Парижа, приказал перевести заключенных в Отель де Виль, где принял их как почетных гостей и предложил им свою защиту. Главы Коммуны приказали Анрио, начальнику Национальной гвардии столицы, взять солдат и пушки в Тюильри и держать Конвент в плену до тех пор, пока он не отменит свой декрет об аресте; но Анрио был слишком пьян, чтобы выполнить свою миссию. Депутаты поручили Полю Баррасу собрать отряд жандармов, отправиться в Отель-де-Виль и вновь арестовать заключенных. Мэр снова обратился к Анриоту, который, не имея возможности собрать Парижскую национальную гвардию, собрал вместо нее импровизированный отряд санкюлотов; но они уже мало любили человека, который снизил их зарплату и убил Эбера и Шометта, Дантона и Десмулена; кроме того, начался дождь, и они разбрелись по своим работам или домам. Баррас и его жандармы без труда захватили власть в гостинице де Виль. Увидев их, Робеспьер попытался покончить с собой, но выстрел, вызванный его нетвердой рукой, прошел мимо его щеки и лишь раздробил челюсть.121 Лебас, более стойкий, вышиб себе мозги. Огюстен Робеспьер сломал ногу в бесполезном прыжке из окна. Кутон с безжизненными ногами был сброшен вниз и лежал там беспомощный, пока жандармы не отнесли его в тюрьму вместе с двумя Робеспьерами и Сен-Жюстом.

Следующим днем (28 июля 1794 года) четыре тумбы доставили этих четверых, Флерио, Анриота (все еще пьяного) и еще шестнадцать человек на гильотину на площади Согласия, которую мы теперь называем (условно) площадью Согласия. По пути они слышали от зрителей разнообразные крики, среди которых были «Долой максимализм!».122 Их ждала модная публика: окна, выходящие на площадь, были арендованы по баснословным ценам; дамы пришли разодетые, как на праздник. Когда голова Робеспьера была поднята над толпой, поднялся крик удовлетворения. Еще одна смерть мало что значила, но эта, по мнению Парижа, означала, что Террору пришел конец.

VI. ТЕРМИДОРИАНЦЫ: 29 ИЮЛЯ 1794 ГОДА — 26 ОКТЯБРЯ 1795 ГОДА

29 июля победители 9-го термидора отправили на смерть семьдесят членов Парижской коммуны; после этого Коммуна подчинялась Конвенту. Тиранический закон 22 Прериаля был отменен (1 августа); заключенные в тюрьму противники Робеспьера были освобождены; некоторые из его последователей заняли их места.123 Революционный трибунал был реформирован для проведения справедливых судебных разбирательств; Фукье-Тинвилю было предложено защищать свои записи, но его изобретательность сохранила ему голову до 7 мая 1795 года. Комитеты общественной безопасности и общей безопасности выжили, но их когти были обрезаны. Консервативные периодические издания расцвели; радикальные журналы умерли из-за отсутствия общественной поддержки. Талльен, Фуше и Фрерон поняли, что они могут стать частью нового руководства, только если заставят Конвент игнорировать их роль в Терроре. Якобинские клубы были закрыты по всей Франции (12 ноября). Давно запуганные депутаты «Равнины» перешли на сторону правых, «Гора» отпала от власти, и 8 декабря семьдесят три оставшихся в живых жирондинских делегата были восстановлены на своих местах. Буржуазия вернула себе революцию.

Ослабление власти позволило возродить религию. За исключением того небольшого меньшинства, которое получило высшее образование, и тех представителей высшего среднего класса, которых коснулось Просвещение, большинство французов и почти все француженки предпочитали святых и обряды католического календаря бескорневым праздникам и бесформенному Верховному Существу Робеспьера. 15 февраля 1795 года был подписан мирный договор с повстанцами из Вандеи, гарантировавший им свободу вероисповедания; через неделю он был распространен на всю Францию, а правительство обязалось отделить церковь от государства.

Еще более сложной была проблема одновременного удовлетворения извечных врагов: производителей и потребителей. Производители требовали отмены максимума цен, потребители — отмены максимума заработной платы. Конвент, теперь контролируемый энтузиастами свободы предпринимательства, конкуренции и торговли, выслушал противоречивые призывы и отменил максимумы (24 декабря 1794 года); теперь рабочие могли свободно добиваться более высокой зарплаты, крестьяне и купцы — брать все, что позволяло движение. Цены росли на крыльях жадности. Правительство выпустило новые ассигнаты в качестве бумажных денег, но их стоимость падала еще быстрее, чем раньше: бушель муки, который в 1790 году обходился парижанам в два ассигната, в 1795 году стоил 225; пара туфель подорожала с пяти до двухсот, дюжина яиц — с шестидесяти семи до 2 500.124

1 апреля 1795 года в нескольких районах Парижа вновь вспыхнули беспорядки из-за цен на хлеб. Безоружная толпа ворвалась в Конвент, требуя продовольствия и прекращения преследования радикалов; несколько депутатов от Плавильной горы поддержали их. Конвент пообещал немедленную помощь, но вызвал Национальную гвардию, чтобы разогнать бунтовщиков. Этой же ночью было принято решение о депортации лидеров радикалов — Бийо-Варенна, Колло д'Эрбуа, Барера, Вадье — в Гвиану. Барер и Вадье избежали ареста; Бийо и Колло были отправлены на тяжелую жизнь в южноамериканскую колонию. Там оба антиклерикала заболели, и за ними ухаживали монахини. Колло скончался. Бийо выжил, взял в жены рабыню-мулатку, стал довольным фермером и умер на Гаити в 1819 году.125

Общественный протест перерос в насилие. Появились плакаты с призывами к восстанию. 20 мая толпа женщин и вооруженных мужчин ворвалась в Конвент, требуя хлеба, освобождения арестованных радикалов и, наконец, отречения правительства. Один депутат был убит выстрелом из пистолета; его отрубленная голова, насаженная на пику, была представлена председателю Конвента Буасси д'Англасу, который отдал ей официальный салют; затем войска и дождь разогнали петиционеров по домам. 22 мая солдаты под командованием генерала Пишегрю окружили рабочий квартал Фобур-Сент-Антуан и заставили оставшихся вооруженных мятежников сдаться. Одиннадцать депутатов- монтаньяров были арестованы по обвинению в соучастии в восстании; двое сбежали, четверо покончили с собой, пятеро, умирая от нанесенных себе ран, были поспешно отправлены на гильотину. Один из депутатов-роялистов потребовал арестовать Карно; раздался протест: «Он организовал наши победы», и Карно остался жив.

В мае и июне 1795 года разразился «белый террор», жертвами которого стали якобинцы, а судьями — буржуазные «умеренные», объединившиеся с религиозными группами: «Роты Иисуса», «Роты Иегу», «Роты Солнца». В Лионе (5 мая) девяносто семь бывших террористов были убиты в тюрьме; в Экс-ан-Провансе (17 мая) еще тридцать человек были зарублены «с изысками варварства»; аналогичные церемонии произошли в Овне, Авиньоне и Марселе. В Тарасконе (25 мая) двести человек в масках захватили крепость, связали пленников и бросили их в Рону. В Тулоне рабочие восстали против нового Террора; Иснар, один из восстановленных жирондистов, повел против них войска и истребил их (31 мая).126 Террор не закончился, он сменил власть.

Победившей буржуазии больше не нужны были пролетарские союзники, ведь она заручилась поддержкой генералов, и эти победы подняли их престиж даже среди санкюлотов. 19 января 1795 года Пишегрю взял Амстердам; штадтхольдер Вильгельм IV бежал в Англию; Голландия на десятилетие стала «Батавской республикой» под французской опекой. Другие французские армии отвоевали и удерживали левый берег Рейна. Союзники, потерпев поражение и рассорившись, покинули Францию, чтобы найти более легкую добычу в Польше. Пруссия, озабоченная тем, чтобы не дать России захватить все в ходе Третьего раздела (1795), отправила эмиссаров в Париж, а затем в Базель, чтобы договориться о сепаратном мире с Францией. Конвент мог позволить себе быть требовательным, поскольку с трепетом смотрел на мир, который привел бы в Париж или в другие места тысячи полуразбитых войск, живших за счет завоеванных земель, а теперь усугубивших бы преступность, болезни и беспорядки в городах, и без того нуждающихся в работе и хлебе. А неугомонные генералы, раздувшиеся от победы — Пишегрю, Журдан, Хош, Моро, — устоят ли они перед соблазном захватить власть путем военного переворота? Поэтому Конвент отправил в Базель маркиза Франсуа де Бартелеми с инструкцией удерживать за Францией левый берег Рейна. Пруссия протестовала и уступила, Саксония, Ганновер и Гессен-Кассель последовали ее примеру, а 22 июня Испания уступила Франции восточную часть (Санто-Доминго) острова Испаньола. Война с Австрией и Англией продолжалась — ровно настолько, чтобы держать французских солдат на фронтах.

27 июня тридцать шесть сотен эмигрантов, доставленных из Портсмута на британских кораблях, высадились на мысе Киберон в Бретани и объединились с роялистскими бандами «шуанов», пытаясь возродить восстание в Вандее. Хош в блестящей кампании разгромил их (21 июля), и по предложению Талльена Конвент предал смерти 748 захваченных эмигрантов.

8 июня 1795 года десятилетний дофин скончался в тюрьме, но не в результате жестокого обращения, а, вероятно, от золотухи и уныния. После этого роялисты признали старшего из двух оставшихся в живых братьев Людовика XVI, эмигранта графа де Прованса, Людовиком XVIII и поклялись посадить его на трон Франции. Этот нереформированный Бурбон объявил (1 июля 1795 года), что в случае реставрации он восстановит Древний режим в неизменном виде, с абсолютной монархией и феодальными правами. Отсюда и единая поддержка, которую французская буржуазия, крестьянство и санкюлоты оказывали Наполеону на протяжении дюжины войн.

Тем не менее Франция устала от революции и начала терпимо относиться к монархическим настроениям, которые появлялись в некоторых журналах, салонах и зажиточных домах: только король, узаконенный наследственностью и традициями, мог вернуть порядок и безопасность народу, охваченному страхом и несчастьем после трех лет политической и экономической разрухи, религиозного раскола, постоянных войн и неопределенности с работой, едой и жизнью. Половина или даже больше южной Франции была глубоко отчуждена от Парижа и его политиков. В Париже собрания секций, в которых раньше доминировали санкюлоты, теперь все больше контролировались бизнесменами, а некоторые из них были захвачены роялистами. В театрах открыто аплодировали тем репликам, в которых говорилось о «старых добрых временах» до 1789 года. Молодежь, бунтарская по конституции, теперь восставала против революции; она объединялась в группы под названием «Позолоченная молодежь», «Чудаки» или «Фрукты»; гордясь своими богатыми или причудливыми нарядами, длинными или вьющимися волосами, они ходили по улицам с опасными дубинками и смело заявляли о роялистских настроениях. Поддерживать революционное правительство стало настолько немодно, что, когда преждевременное сообщение о том, что Конвент распадается, было встречено с радостью, и некоторые парижане танцевали на улицах.

Но Конвенция не спешила умирать. В июне 1795 года он приступил к разработке другой конституции, значительно отличающейся от демократической и никогда не применявшейся на практике конституции 1793 года. Теперь он принял двухпалатный законодательный орган, в котором для введения в действие любой меры, принятой нижней палатой, более открытой для народных движений и новых идей, требовалось согласие верхней палаты, состоящей из старых и опытных депутатов. Народ, говорил Буасси д'Англас, недостаточно мудр и стабилен, чтобы определять политику государства.127 Поэтому в «Конституции III года» (т. е. года, начинающегося 22 сентября 1794 г.) была пересмотрена Декларация прав человека (1789 г.), чтобы отбросить народные заблуждения о добродетели и власти; в ней было опущено положение о том, что «люди рождаются и остаются свободными и равными в правах», и объяснено, что равенство означает лишь то, что «закон одинаков для всех людей». Выборы должны были быть непрямыми: избиратели должны были выбирать делегатов в «коллегию выборщиков» от своего департамента, а эти выборщики должны были выбирать членов национального законодательного органа, судебной власти и административных учреждений. Право быть избранным в избирательные коллегии было настолько ограничено владельцами собственности, что только тридцать тысяч французов выбирали национальное правительство. Вопрос о женском избирательном праве был предложен Конвенту одним из депутатов, но был снят вопросом другого депутата: «Где та добрая жена, которая осмелится утверждать, что желание ее мужа не является ее собственным?»128 Государственный контроль над экономикой был отвергнут как непрактичный, подавляющий изобретательство и предприимчивость и замедляющий рост национального богатства.

Эта конституция содержала некоторые либеральные элементы: она утверждала свободу вероисповедания и, в «безопасных пределах», свободу прессы (в то время в значительной степени контролируемой средним классом).*Кроме того, ратификация конституции должна была осуществляться на основе избирательного права взрослых мужчин, но с неожиданной оговоркой: две трети депутатов новых собраний должны быть членами существующего конвента, а если это число не будет выбрано, то переизбранные члены должны были заполнить эти две трети путем кооптации дополнительных нынешних депутатов; это, по мнению делегатов, находившихся под угрозой, было необходимо для преемственности опыта и политики. Избиратели были послушны: из 958 226 поданных бюллетеней 941 853 приняли конституцию; из 263 131 голоса по требованию двух третей 167 758 одобрили ее.129 23 сентября 1795 года Конвент провозгласил новую конституцию законом Франции и приготовился в полном порядке удалиться на покой.

Несмотря на месяцы беспорядков и Террора, подчинения комитетам, испуганной чистки членов по приказу санкюлотов, она могла заявить о некоторых достижениях. Он поддерживал законность в городе, где законность потеряла свою ауру и корни. Она укрепила власть буржуазии, но пыталась контролировать жадность купцов в достаточной степени, чтобы не дать буйному населению умереть с голоду. Она организовала и обучила армии, воспитала способных и преданных генералов, отразила мощную коалицию и заключила мир, по которому Франция была защищена естественными границами Рейна, Альп и Пиренеев, а также морями. На фоне всех этих усилий она установила метрическую систему, основала или восстановила Музей естественной истории, Политехническую школу и Школу медицины, открыла Институт Франции. Он считал, что теперь, после трех лет чудесного выживания, он заслуживает мирной смерти и двух третей воскрешения.

Но это была кровавая смерть, в духе того времени. Плутократы и роялисты, захватившие парижскую часть Лепелетьеров вокруг биржи, подняли восстание против этого законодательного возрождения. К ним по разным причинам присоединились другие кварталы. Совместными усилиями они создали отряд в 25 000 человек, который занял позиции, контролирующие Тюильри и, следовательно, Конвент (13 Vendémiaire, 5 октября 1795 г.). Перепуганные депутаты поручили Баррасу подготовить экстемпоральную защиту. Он поручил двадцатишестилетнему Бонапарту, в то время бездельничавшему в Париже, собрать людей, припасы и, прежде всего, артиллерию. Герой Тулона знал, где хранятся пушки, послал Мюрата с отрядом за ними; они были доставлены к нему и расставлены по точкам, с которых открывался вид на наступающих повстанцев. Был дан приказ разойтись, но он был проигнорирован. Наполеон приказал своей артиллерии открыть огонь; от двух до трехсот осаждающих пали, остальные бежали. Конвент выдержал свое последнее испытание, а Наполеон, решительный и безжалостный, начал самую впечатляющую карьеру в современной истории.

26 октября Конвент объявил о своем роспуске, а 2 ноября 1795 года началась заключительная фаза Революции.

ГЛАВА V. Директория 2 ноября 1795 года — 9 ноября 1799 года

I. НОВОЕ ПРАВИТЕЛЬСТВО

ИТ состоял из пяти органов. Во-первых, Совет пятисот (Les Cinq Cents), уполномоченный предлагать и обсуждать меры, но не принимать их в качестве законов. Во-вторых, Совет (250) древних, или старейшин (Les Anciens), которые должны были быть женаты и иметь возраст сорок и более лет; они были уполномочены не инициировать законодательство, а отклонять или ратифицировать «резолюции», направленные им Пятисот. Эти два собрания, составляющие Законодательный корпус (Corps Législatif), подлежали ежегодной замене на треть своего состава по результатам голосования избирательных коллегий. Исполнительной частью правительства была Директория (Directoire), состоявшая из пяти членов, не моложе сорока лет, выбранных на пятилетний срок Древними из пятидесяти имен, представленных Пятисот. Каждый год один из директоров должен был быть заменен выбором нового члена. Независимыми от этих трех органов и друг от друга были судебная власть и Казначейство, выбираемые избирательными коллегиями департаментов. Это было правительство сдержек и противовесов, предназначенное для защиты победившей буржуазии от непокорного населения.

Директория, разместившаяся в Люксембургском дворце, вскоре стала доминирующей ветвью власти. Она контролировала армию и флот и определяла внешнюю политику; она контролировала министров внутренних дел, иностранных дел, морских дел и колоний, военных дел и финансов. В силу естественной центростремительной тенденции, по которой власть перетекает к руководству, Директория стала диктатурой, почти такой же независимой, как Комитет общественной безопасности.

Пять человек, впервые выбранных в качестве директоров, были Поль Баррас, Луи-Мари де Ларевельер-Лепо, Жан-Франсуа Рюбель, Шарль Летурнер и Лазарь Карно. Все они были цареубийцами, четверо — якобинцами, один — Баррас — виконтом; теперь они приспосабливались к буржуазному режиму. Все они были людьми способными, но, за исключением Карно, не отличались скрупулезной честностью. Если выживание является критерием ценности, то Баррас был самым способным: он служил сначала Людовику XVI, затем Робеспьеру и помог им обоим до самой смерти; благополучно преодолевал кризис за кризисом, любовницу за любовницей, набирал богатство и власть на каждом шагу, дал Наполеону армию и жену, пережил их и умер в легких обстоятельствах в ребурбонизированном Париже в возрасте семидесяти четырех лет (1829);1 У него было девять жизней, и он продал их все.

Проблемы, с которыми столкнулась Директория в 1795 году, своим разнообразием могут служить оправданием некоторых неудач ее правительства. Население Парижа постоянно испытывало нужду; британская блокада в сочетании с конфликтами в экономике препятствовала перемещению продовольствия и товаров. Инфляция обесценила валюту; в 1795 году на пять тысяч ассигнаций можно было купить то, что в 1790 году покупалось за сто. Поскольку казначейство выплачивало проценты по своим облигациям в ассигнатах по их номинальной стоимости, рантье, вложившие деньги в государственные «ценные бумаги» в качестве защиты на старость, присоединились к восставшей бедноте.2 Тысячи французов покупали акции в дикой гонке, чтобы обмануть инфляцию; когда стоимость акций достигла своего пика, спекулянты разгрузили свои пакеты; дикая гонка по продаже обрушила цены на акции; невинные люди обнаружили, что их сбережения были собраны ловкими людьми. Казначейство, утратив доверие общества, неоднократно сталкивалось с банкротством, и в 1795 году объявило о нем. Заем, взятый у богатых, привел к росту цен у купцов и разорению торговли предметами роскоши; росла безработица; продолжались войны и инфляция.