Век Наполеона: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Если население услышало Марата и повиновалось ему в меру своих сил, то лишь потому, что и оно само было охвачено яростью и трепетом ненависти и страха. 19 августа пруссаки перешли границу во главе с королем Фридрихом Вильгельмом II и герцогом Брауншвейгским, сопровождаемые небольшим отрядом эмигрантов, поклявшихся отомстить всем революционерам. 23 августа захватчики взяли крепость Лонгви, предположительно при попустительстве ее аристократических офицеров; ко 2 сентября они достигли Вердена, и утром в Париж пришло преждевременное сообщение, что этот якобы неприступный бастион пал (он пал во второй половине дня); теперь дорога на Париж была открыта для врага, поскольку на этом пути не было французской армии, чтобы остановить его. Столица, казалось, была в их власти; герцог Брауншвейгский рассчитывал вскоре отобедать в Париже.34

Тем временем революция против революции вспыхнула в отдаленных регионах Франции — Вандее и Дофине, а в самом Париже собрались тысячи людей, сочувствующих павшему королю. С первого сентября распространялся памфлет, предупреждавший, что существует заговор с целью освободить заключенных и повести их на расправу со всеми революционерами.35 Ассамблея и Коммуна призывали всех трудоспособных мужчин присоединиться к армии, которая должна была выйти навстречу наступающему врагу; как могли эти мужчины оставить своих женщин и детей на милость такого наплыва роялистов, священников и закоренелых преступников из парижских тюрем? Некоторые секции проголосовали за резолюцию, согласно которой все священники и подозрительные лица должны быть преданы смерти до отъезда волонтеров.36

Около двух часов дня в воскресенье, 2 сентября, к тюрьме Аббатства подъехали шесть карет с непьющими священниками. Толпа приветствовала их; один человек вскочил на ступеньку одной кареты; священник ударил его тростью; толпа, ругаясь и размножаясь, набросилась на заключенных, когда они выходили из ворот; их охранники присоединились к ним; все тридцать человек были убиты. Возбужденная видом крови и безопасным экстазом анонимного убийства, толпа бросилась к монастырю кармелитов и убила заключенных в нем священников. Вечером, отдохнув, толпа, пополнившаяся преступниками и грубиянами, а также похотливыми отрядами Федре из Марселя, Авиньона и Бретани, вернулась в аббатство, заставила всех пленников выйти, устроила над ними быстрый неофициальный суд и передала подавляющее большинство из них — любого швейцарца, священника, монархиста или бывшего слугу короля или королевы — в руки людей, которые расправились с ними мечами, ножами, пиками и дубинками.

Поначалу палачи вели себя образцово, воровства не было — ценности, изъятые у жертв, передавались властям коммуны; позже уставшие труженики оставляли себе эти трофеи как должное. Каждый получал за день работы шесть франков, три порции еды и столько вина, сколько хотел. Некоторые проявляли нежность; они поздравляли оправданных и провожали до дома отличившихся.37 Некоторые были особенно свирепы; они продлевали страдания приговоренных, чтобы еще больше развлечь зрителей; а один энтузиаст, вынув шпагу из груди генерала Лалеу, вложил руку в рану, вырвал сердце и поднес его ко рту, словно собираясь съесть38-Этот обычай был популярен во времена дикарей. Каждый убийца, когда уставал, отдыхал, пил и вскоре возобновлял свои труды, пока все пленники аббатства не проходили через уличный суд к свободе или смерти.

3 сентября судьи и палачи направились в другие тюрьмы — Ла Форс и Консьержери; там, со свежими работниками и новыми жертвами, продолжался холокост. Здесь была знаменитая дама, принцесса де Ламбаль, когда-то очень богатая и очень красивая, любимая Марией-Антуанеттой; она участвовала в заговорах, чтобы спасти королевскую семью; теперь, сорока трех лет от роду, она была обезглавлена и изувечена; ее сердце было вырвано из тела и съедено ярым республиканцем;39 Ее голову насадили на пику и выставили под окном кельи королевы в Храме.40

4 сентября резня переместилась в тюрьмы Тур-Сен-Бернар, Сен-Фирмен, Шатле, Сальпетриер; там, в случае с молодыми женщинами, изнасилования сменялись убийствами. Среди заключенных Бикетра, сумасшедшего приюта, было сорок три молодых человека в возрасте от семнадцати до девятнадцати лет, большинство из которых были помещены туда родителями для лечения; все они были убиты.41

Еще два дня продолжалась резня в Париже, пока число ее жертв не достигло 1247 человек.42 и 1368.43 Люди разделились во мнениях относительно этого события: Католики и роялисты были в ужасе, но революционеры утверждали, что жестокая реакция была оправдана угрозами Брауншвейга и обстоятельствами войны. Петион, новый мэр Парижа, принял палачей как трудолюбивых патриотов и подкрепил их напитками.44 Законодательное собрание отправило нескольких членов на место событий в Аббатстве, чтобы они рекомендовали соблюдение законности; вернувшись, они сообщили, что резню остановить невозможно; в итоге лидеры собрания — как жирондисты, так и монтаньяры — сошлись во мнении, что самым безопасным было бы одобрение.45 Коммуна направила своих представителей для участия в работе судей extempore. Бийо-Варенн, заместитель прокурора Коммуны, присоединился к сцене в Аббатстве и поздравил убийц: «Сограждане, вы уничтожаете своих врагов; вы выполняете свой долг».46 Марат с гордостью приписал себе заслугу за всю операцию. На суде год спустя Шарлотта Кордей на вопрос, почему она убила Марата, ответила: «Потому что это он устроил сентябрьскую резню». На вопрос о доказательствах она ответила: «Я не могу предоставить вам никаких доказательств; это мнение всей Франции».47

Когда Дантона попросили остановить резню, он пожал плечами: «Это невозможно», — заявил он, — и «почему, — спрашивал он, — я должен беспокоиться об этих роялистах и священниках, которые только и ждут приближения иностранцев, чтобы расправиться с нами?… Мы должны наводить страх на наших врагов».48 Втайне он вывел из тюрем не одного своего друга и даже некоторых личных врагов.49 Когда один из членов Исполнительного совета протестовал против убийств, Дантон сказал ему: «Сядьте. Это было необходимо».50 А юноше, спросившему: «Как вы можете не называть это ужасным?», он ответил: «Вы слишком молоды, чтобы понять эти вопросы….. Между парижанами и эмигрантами должна была пролиться река крови».51 Парижане, по его мнению, теперь были привержены Революции. А те добровольцы, которые уходили навстречу захватчикам, теперь знали, что в случае сдачи в плен они не могут рассчитывать на пощаду. Во всех смыслах они будут сражаться за свою жизнь.

2 сентября стало также днем, когда Законодательное собрание, чувствуя, что поворот событий разрушил конституцию, которую оно было избрано проводить в жизнь, проголосовало за созыв национальных выборов в Конвент, который должен был разработать новую конституцию, соответствующую новому состоянию Франции и растущим требованиям войны. А поскольку на защиту страны, называемой их страной, были призваны и крестьяне, и пролетарии, и буржуа, казалось недопустимым, чтобы кто-то из них, налогоплательщик или нет, не был допущен к избирательной урне. Так Робеспьер одержал свою первую крупную победу: конвент, в котором он должен был стать главной фигурой, был выбран на основе мужского избирательного права.

20 сентября Законодательное собрание закончило свое последнее заседание, не зная, что в этот день в деревне Вальми, между Верденом и Парижем, французская армия под командованием Дюмурьеза и Франсуа-Кристофа Келлермана встретила профессиональные войска Пруссии и Австрии под командованием герцога Брауншвейгского и сразилась с ними вничью, то есть фактически победила, поскольку после битвы король Пруссии приказал своим побитым полкам отступить, оставив Верден и Лонгви, с территории Франции. Фридрих Вильгельм II не мог позволить себе возиться с далекой Францией сейчас, когда он соперничал со своими соседями — Россией и Австрией — за то, кто больше откусит при разделе Польши; кроме того, его солдаты позорно страдали от поноса, вызванного виноградом из Шампани.52

Именно во время этого сражения Гете, присутствовавший в штабе герцога Саксен-Веймарского, сделал (как нам говорят) знаменитое замечание: «С сегодняшнего дня и с этого места начинается новая эпоха в истории мира».53

ГЛАВА IV. Конвенция 21 сентября 1792 года — 26 октября 1795 года

I. НОВАЯ РЕСПУБЛИКА

Выборы в этот третий конвент, на который пришлась кульминация и закат революции, были проведены якобинцами еще более тонко, чем в 1791 году. Процесс был тщательно опосредованным: избиратели выбирали выборщиков, которые собирались в избирательные комиссии и выбирали депутатов, представлявших их округ в Конвенте. Оба голосования проводились голосованием и публично; на каждом этапе избиратель рисковал пострадать, если оскорбит местных лидеров.1 В городах консерваторы отказывались голосовать; «число воздержавшихся было огромным»;2 из 7 миллионов человек, имеющих право голоса, 6,3 миллиона не пришли.3 В Париже голосование началось 2 сентября и продолжалось несколько дней, пока у ворот тюрьмы рассылались подсказки, как проголосовать и выжить. Во многих округах благочестивые католики воздерживались от голосования; так, в сильно роялистской Вандее было избрано девять депутатов, шесть из которых проголосовали бы за казнь короля.4 В Париже избирательное собрание собралось в Якобинском клубе, в результате чего все двадцать четыре депутата, выбранные представлять столицу, оказались убежденными республиканцами и сторонниками Коммуны: Дантон, Робеспьер, Марат, Десмулен, Бийо-Варенн, Колло д'Эрбуа, Фрерон, Давид (художник)….. В провинциях жирондисты проводили свои собственные акции; так, Бриссо, Ролан, Кондорсе, Петион, Годе, Барбару и Бузот заслужили право служить и умереть. Среди избранных иностранцев были Пристли, Клоотс и Пейн. Герцог д'Орлеан, переименованный в гражданина Филиппа Эгалите, был выбран, чтобы представлять радикальную часть Парижа.

Когда 21 сентября 1792 года Конвент собрался в Тюильри, в нем было 750 членов. Все, кроме двух, принадлежали к среднему классу; двое были рабочими; почти все — юристами. 180 жирондистов, организованных, образованных и красноречивых, взяли на себя ведущую роль в разработке законодательства. На основании отсутствия опасности вторжения они добились смягчения законов против подозреваемых, эмигрантов и священников, а также контроля над экономикой в военное время; было восстановлено свободное предпринимательство; вскоре появились жалобы на спекуляцию и манипулирование ценами. Чтобы подавить движение радикалов за конфискацию крупных поместий и их раздел между людьми, Жиронда в первый же день работы Конвента провела меру, провозглашающую святость частной собственности. Успокоенная таким образом, Жиронда вместе с Горой и Равниной провозгласила 22 сентября 1792 года Первую французскую республику.

В тот же день Конвент постановил, что после года корректировки христианский календарь должен быть заменен во Франции и ее владениях революционным календарем, в котором годы будут называться I (с 22 сентября 1792 года по 21 сентября 1793 года), II, III…, а месяцы — по характерной для них погоде: Vendémiaire (урожай), Brumaire (туман) и Frimaire (мороз) — осень; Nivôse (снег), Pluviôse (дождь) и Ventôse (ветер) — зима; Germinal (почки), Floréal (цветение) и Prairial (луга) — весна; Messidor (урожай), Thermidor (тепло) и Fructidor (фрукты) — лето. Каждый месяц должен был делиться на три декады по десять дней каждая; каждая декада должна была заканчиваться декади, заменявшим воскресенье как день отдыха. Пять оставшихся дней, называемых sans-culottides, должны были стать национальными праздниками. Конвент надеялся, что этот календарь будет напоминать французам не о религиозных святых и временах года, а о земле и тех задачах, которые делают ее плодородной; природа заменит Бога. Новый календарь вступил в силу 24 ноября 1793 года и умер в конце 1805 года.

Жиронда и Гора были согласны в вопросах частной собственности, республики и войны с христианством; но по ряду других вопросов они расходились до смертельного исхода. Жирондисты возмущались географически непропорциональным влиянием Парижа — его депутатов и его населения — на меры, затрагивающие всю Францию; монтаньяры возмущались влиянием купцов и миллионеров, определявших голоса жирондистов. Дантон (чья секция дала ему 638 голосов избирателей из 700 возможных) оставил пост министра юстиции, чтобы взять на себя задачу объединить Жиронду и Гору в рамках политики поиска мира с Пруссией и Австрией. Но жирондисты не доверяли ему, как кумиру радикального Парижа, и потребовали отчета о его расходах на посту министра; он не мог удовлетворительно объяснить им сумму, которую он выложил (он очень верил во взятки), и не мог объяснить, где он нашел деньги, чтобы купить три дома в Париже или около него и большое поместье в департаменте Об; несомненно, он жил в большом стиле. Назвав своих допрашиваемых неблагодарными, он отказался от своих трудов по внутреннему и внешнему примирению и объединился с Робеспьером.

Хотя Робеспьер уступал Дантону в популярности среди секций, среди депутатов он был пока второстепенной фигурой. При голосовании за председательство в Конвенте он получил шесть голосов, Ролан — 235. Для большинства депутатов он был догматиком, изобилующим общими словами и моральными банальностями, осторожным оппортунистом, который терпеливо ждал любой возможности приумножить власть. Последовательность в его предложениях обеспечила ему медленно растущее влияние. Он воздерживался от прямого участия в нападении на Тюильри или в сентябрьской резне, но принимал их как внушающие страх народу в политику буржуазии. С самого начала он выступал за избирательное право для взрослых мужчин, хотя на практике подмигивал, не допуская к выборам роялистов и католиков. Он защищал институт частной собственности и не одобрял призывы нескольких обедневших душ к конфискации и перераспределению имущества; однако он предлагал ввести налог на наследство и другие налоги, которые «мягкими, но действенными мерами уменьшали бы крайнее неравенство богатства».5 Тем временем он тянул время и позволял своим соперникам изнурять себя страстями и крайностями. Казалось, он был убежден, что когда-нибудь будет править, и предсказывал, что когда-нибудь его убьют.6 «Он знал, как знали и все эти люди, что почти от часа к часу его жизнь в его руке».7

Не Робеспьер и не Дантон, а Марат полностью защищал интересы пролетариата. 25 сентября, в честь новой республики, он переименовал свое периодическое издание в Journal de la République française. Ему было уже сорок девять лет (Робеспьеру — тридцать четыре, Дантону — тридцать три); ему оставалось меньше года жизни, но он заполнил его бескомпромиссной кампанией против жирондистов как врагов народа, агентов поднимающейся торговой буржуазии, которая, казалось, была намерена сделать революцию политической рукой экономики «свободного предпринимательства». Его яростные диатрибы разносились по Парижу, подстрекая секции к восстанию и вызывая в Конвенте почти всеобщую враждебность. Жирондисты осуждали так называемый «триумвират» Дантона, Робеспьера и Марата, но Дантон от него открещивался, а Робеспьер избегал; он сидел с Горой, но обычно без друзей и в одиночестве. 25 сентября 1792 года Верньо и другие зачитали Конвенту документы, свидетельствующие о том, что Марат призывал к диктатуре и провоцировал массовые убийства. Когда больной «народный трибун» поднялся, чтобы защитить себя, на него обрушились крики «Сидеть!». «Похоже, — сказал он, — что в этом собрании у меня много личных врагов». «Все мы!» — закричали жирондисты. Марат повторил свое требование диктатуры по ограниченному римскому образцу, признал свои подстрекательства к насилию, но оправдал Дантона и Робеспьера от причастности к своим планам. Один из депутатов предложил арестовать его и предать суду за государственную измену; предложение было отклонено. Марат достал из кармана пистолет, приставил его к голове и заявил: «Если бы мой обвинительный акт был принят, я бы вышиб себе мозги у подножия трибуны».8

Жирондисты, втянувшие Францию в войну, в эти месяцы укреплялись благодаря победам французских войск и распространению французской власти и революционных идей. 21 сентября 1792 года генерал Анн-Пьер де Монтескью-Фезенсак повел свои войска на легкое завоевание Савойи (в то время части Сардинского королевства); «продвижение моей армии, — докладывал он Конвенту, — это триумф; и в деревне, и в городе народ выходит нам навстречу; трехцветная кокарда надета на всех».9 27 сентября другая французская дивизия без сопротивления вошла в Ниццу; 29 сентября она заняла Вильфранш. 27 ноября по просьбе местных политических лидеров Савойя была включена в состав Франции.

Завоевание Рейнской области оказалось более сложным. 25 сентября генерал Адам-Филипп де Кюстин во главе своих волонтеров захватил Шпейер, взяв три тысячи пленных; 5 октября он вошел в Вормс; 19 октября — в Майнц; 21 октября — во Франкфурт-на-Майне. Чтобы склонить Бельгию (зависимую от Австрии) на сторону революции, Дюмурьезу пришлось сразиться при Jemappes (6 ноября) в одном из главных сражений войны; австрийцы после долгого сопротивления отступили, оставив на поле боя четыре тысячи убитых. Брюссель пал 14 ноября, Льеж — двадцать четвертого, Антверпен — тридцатого; в этих городах французы были встречены как освободители. Вместо того чтобы подчиниться приказу Конвента двигаться на юг и соединить свои силы с войсками Кюстина, Дюмурье отсиживался в Бельгии и обогащался на сделках со спекулянтами армейскими припасами. Получив выговор, он пригрозил уйти в отставку. Дантон был послан умиротворить его; ему это удалось, но он понес вину за связь, когда (5 апреля 1793 года) Дюмурье перешел на сторону врага.

Опьяненные этими победами, лидеры Конвента приняли два взаимодополняющих решения: расширить территорию Франции до ее «естественных границ» — Рейна, Альп, Пиренеев и морей — и завоевать пограничное население, пообещав ему военную помощь в достижении экономической и политической свободы. Отсюда и смелый декрет от 15 декабря 1792 года:

С этого момента французская нация провозглашает суверенитет народа [во всех сотрудничающих регионах], подавление всех гражданских и военных властей, которые до сих пор управляли вами, и всех налогов, которые вы несете, в какой бы форме они ни были; отмену десятины, феодализма… крепостного права…; она также провозглашает отмену среди вас всех дворянских и церковных корпораций, всех прерогатив и привилегий в противовес равенству. С этого момента вы — братья и друзья, все — граждане, равные в правах, и все одинаково призваны управлять, служить и защищать свою страну».10

Этот «Эдикт о братстве» принес молодой республике множество проблем. Когда завоеванные («освобожденные») территории обложили налогом, чтобы поддержать французскую оккупацию, они пожаловались, что одного хозяина и его налог заменили другим. Когда церковная иерархия в Бельгии, Льеже и Рейнской области, привыкшая долгое время удерживать или разделять правящую власть, увидела, что ей брошен вызов как в теологии, так и во власти, она объединилась, преодолевая границы и вероисповедания, чтобы отразить и, по возможности, уничтожить Французскую революцию. Когда 16 ноября 1792 года, чтобы склонить антверпенских купцов на сторону Франции, Конвент постановил открыть Шельду для судоходства, тогда как Вестфальский мир (1648) закрыл ее для всех, кроме голландцев, Голландия приготовилась к сопротивлению. Монархи Европы восприняли обещание конвента как объявление войны всем королям и феодалам. Начала формироваться Первая коалиция против Франции.

Конвент решил сжечь за собой все мосты, предав Людовика XVI суду за государственную измену. С 10 августа в Храме находилось в полугуманном заточении большинство членов королевской семьи: король — тридцать восемь лет, королева — тридцать семь, его сестра, «мадам Елизавета», — двадцать восемь, дочь, Мария-Тереза («мадам Рояль»), — четырнадцать, а сын, дофин Луи-Шарль, — семь. Жирондисты делали все возможное, чтобы оттянуть процесс, так как знали, что улики заставят их осудить и казнить, а это усилит натиск держав на Францию. Дантон был согласен с ними, но новая фигура на сцене, Луи-Антуан Сен-Жюст, двадцати пяти лет от роду, привлек внимание Конвента своим страстным призывом к рецидивистам: «Людовик сражался с народом и потерпел поражение. Он варвар, иностранный военнопленный; вы видели его вероломные замыслы….. Он убийца Бастилии, Нанси, Марсова поля… Тюильри. Какой враг, какой иностранец причинил вам больше вреда?»11 Этот выпад мог бы заставить благоразумного человека задуматься, но 20 ноября железный ящик, обнаруженный в стене королевских покоев в Тюильри и принесенный Роланом в Конвент, убедительно подтвердил обвинение в государственной измене. В нем находилось 625 секретных документов, которые раскрывали отношения короля с Лафайетом, Мирабо, Талейраном, Барнавом, различными эмигрантами и консервативными журналистами; очевидно, что Людовик, несмотря на свои заверения в верности конституции, замышлял поражение Революции. Конвент приказал набросить вуаль на бюст Мирабо; якобинцы разбили статую, увековечившую память Мирабо в их клубе. Барнав был арестован в Гренобле; Лафайет бежал в свою армию; Талейран, как всегда, скрылся. 2 декабря некоторые делегаты от секций выступили перед Конвентом и потребовали немедленного суда над королем; вскоре Парижская коммуна направила решительные рекомендации в том же духе. 3 декабря к ним присоединился Робеспьер. Марат внес предложение о том, чтобы все голосование на суде проводилось голосом и публично, что поставило колеблющихся жирондистов во власть санкюлотов на галереях и на улицах.

Судебный процесс начался 11 декабря 1792 года перед полным составом Конвента. По словам Себастьяна Мерсье, одного из депутатов, «задняя часть зала была превращена в ложи, как в театре, в которых дамы в самых очаровательных нарядах ели айс и апельсины и пили ликеры….. Можно было видеть швейцаров… сопровождающих любовниц герцога Орлеанского».12 Королю показали некоторые документы, найденные в шкатулке; он отрицал свою подпись и всякое знание о шкатулке. На вопросы он отвечал, ссылаясь на провалы в памяти или перекладывая ответственность на своих министров. Он попросил отсрочку на четыре дня, чтобы дать ему возможность нанять своих адвокатов. Кретьен де Малешерб, защищавший философов и «Энциклопедию» при Людовике XV, предложил защищать короля; Людовик с грустью согласился, сказав: «Ваша жертва тем больше, что вы подвергаете опасности свою собственную жизнь, хотя и не можете спасти мою».13 (Малешерб был гильотинирован в апреле 1794 г.) Тем временем агенты иностранных держав предложили купить несколько голосов для короля; Дантон согласился выступить в качестве агента по закупкам; но требуемая сумма оказалась больше, чем их величества были готовы выложить.14

26 декабря Ромен де Сез представил аргументы в пользу защиты. По его словам, Конституция не давала депутатам права судить короля; он боролся за свою жизнь в рамках своих человеческих прав. Он был одним из самых добрых и гуманных людей и одним из самых либеральных правителей, когда-либо восседавших на троне Франции. Неужели депутаты забыли о его многочисленных реформах? Разве не он открыл Революцию, созвав Генеральные штаты и предложив всем французам рассказать ему о своих обидах и желаниях? Обвинители ответили, что король договорился с иностранными державами о поражении революции. Почему же должно быть сделано исключение, ведь виновный в измене человек унаследовал трон? Пока он жив, будут плестись заговоры, чтобы вернуть ему власть до революции. Было бы хорошо показать пример, который могли бы взять на вооружение все монархи, прежде чем предавать надежды своего народа.

Голосование о виновности короля началось 15 января 1793 года. Из 749 членов 683, включая его кузена Филиппа д'Орлеана, высказались за осуждение.15 Предложение вынести этот вердикт на ратификацию или отмену народом Франции через первичные ассамблеи было выдвинуто Робеспьером, Маратом и Сен-Жюстом и было отклонено 424 голосами против 287. «Обращение к народу, — сказал Сен-Жюст, — не будет ли это отзывом монархии?» Робеспьер давно выступал за демократию и всеобщее мужское избирательное право, но теперь он не решался довериться им; «добродетель, — говорил он (имея в виду республиканский пыл), — всегда была в меньшинстве на земле».16

Когда 16 января был поставлен последний вопрос — «Какой приговор вынес Людовик, король французов?» — обе фракции разразились на улицах беспорядками. Там и сям на галереях толпа выкрикивала смертный приговор и угрожала расправой любому, кто проголосует за меньшее. Депутаты, которые накануне вечером поклялись никогда не требовать казни короля, теперь, опасаясь за свою жизнь, проголосовали за его смерть. Дантон уступил. Пейн держался стойко; Филипп д'Орлеанский, готовый стать преемником своего кузена, проголосовал за его устранение. Марат проголосовал за «смерть в течение двадцати четырех часов»; Робеспьер, который всегда выступал против смертной казни, теперь утверждал, что живой король будет представлять опасность для республики;17 Кондорсе призвал отменить смертную казнь сейчас и навсегда. Бриссо предупреждал, что смертный приговор заставит всех монархов Европы вступить в войну против Франции. Некоторые депутаты добавляли к своим голосам комментарии: Паганель сказал: «Смерть! Король становится полезным только благодаря смерти»; Мийо сказал: «Сегодня, если бы смерти не существовало, ее пришлось бы изобрести», вторя Вольтеру о Боге. Дюшатель, умирая, донес себя до трибунала, проголосовал против смерти Людовика, а затем умер.18 В итоге 361 голос был отдан за смерть, 334 — за отсрочку.

20 января бывший член королевского Гарда дю Корпс убил Луи-Мишеля Лепелетье де Сен-Фаржо, который проголосовал за смерть. 21 января карета, окруженная вооруженным эскортом и проехавшая по улицам, выстроенным Национальной гвардией, доставила Людовика XVI на площадь Революции (ныне площадь Согласия). Перед гильотиной он попытался обратиться к толпе: «Французы, я умираю невиновным; я говорю вам об этом с эшафота и в преддверии предстать перед Богом. Я прощаю своих врагов. Я хочу, чтобы Франция…», но в этот момент Сантерр, глава парижской Национальной гвардии, крикнул «Тамбуры!», и барабаны заглушили все остальное. Народ в мрачном молчании смотрел, как тяжелый клинок падает, разрывая плоть и кости. «В тот день, — вспоминал позже один из зрителей, — все шли медленно, и мы едва осмеливались смотреть друг на друга».19