Однажды случился казус. В очередной раз появившись в моем кабинете, Песков раскатал на длинном госплановском столе огромный рулон бумаги и начал излагать свои строительные прожекты, демонстрируя многочисленные заводские стройки, под которые ему необходимы деньги. И получилось так, что первый же объект, в который я ткнул пальцем, выясняя, что́ там будут строить, оказался лечебно-трудовым профилакторием. Я возмутился: нечего тратить государственные деньги на лечение алкоголиков. Он покорно согласился, свернул свой рулон и ушел, а через неделю появился вновь с таким же рулоном. Я уже целенаправленно ткнул пальцем в тот же квадратик на плане. Песков, нисколько не смущаясь, пояснил, что теперь это не ЛТП, а клуб для рабочих. У него шла вечная стройка. Пришлось жестко объяснять, что и на клуб в тощем бюджете страны сейчас денег нет и в ближайшем будущем не предвидится. Добивался Песков и включения его завода в немецкую кредитную линию «Гермес», в рамках которой хотел получить кондиционеры, а кроме того, еще какие-то колпаки для фонарей и тому подобную ерунду, которую вполне можно было заказать на каком-либо российском заводе. Естественно, пришлось его запрос серьезно порезать, хотя кое-что для освоения очередной модели «Дона» он получил.
В один прекрасный день я включаю телевизор и вижу, что Песков ходит с Ельциным по полю и демонстрирует ему и его команде свой комбайн.
У него под Ростовом было некое специальное поле с особой пшеницей, которую убирал уникальный демонстрационный экземпляр комбайна. Он был оснащен кондиционером, особым подборщиком снопов, пылесосом, сдувающим пыль от обмолота, правильной жаткой и прочими штуками, которых в серийном варианте, увы, не было. Смотрю дальше. Комбайн этот исправно работает, а президент заявляет в камеру: «Неправ министр экономики Нечаев. „Ростсельмаш“ – это становой хребет российской промышленности, и ему нужно помогать».
После этой телепередачи ко мне пришел Азаров: «Андрей Алексеевич, я же говорил, чем это все кончится». На что я ответил: «Ничего не кончилось. Как считаем правильным, так и будем действовать. Давайте писать письмо президенту». И я написал Ельцину довольно взвешенное, на мой взгляд, письмо. Перечислил все полезное, что делается для «Ростсельмаша». Одновременно объяснил, почему не можем дать ему больше, повторяя советский опыт. Упомянул о явном нежелании завода адаптироваться к новым условиям. Сказал о том, что хозяйства не хотят покупать низкокачественные ростовские комбайны и что навязывать им эти машины административным путем бессмысленно, так как денег у них недостаточно. После очередного заседания правительства я подошел к Ельцину и спросил: «Вы прочитали мое письмо?» Президент вполне дружелюбно ответил: «Да. Я понял, что вы для них действительно много делаете. Будем считать, что инцидент исчерпан». А через некоторое время у меня появился Песков со словами: «У меня ощущение, что нас с вами хотят поссорить, что есть какое-то недопонимание. Я вовсе не такой монстр, каким меня, возможно, рисуют». И у нас с ним состоялся вполне деловой, конструктивный разговор. Я объяснил ему свою точку зрения. Сказал, что мы готовы, в частности, дать заводу деньги на создание сервисной сети. В общем, стали совместно искать приемлемые решения и во многом сумели их найти.
Вообще, как мне кажется, несмотря на то что приходилось постоянно конфликтовать с директорами, обвинявшими правительство в непонимании их нужд, мне удавалось на личностном уровне снимать многие конфликты и находить, по крайней мере с теми, кто готов был как-то двигаться вперед, общий язык.
Аграрный лоббист вице-президент Руцкой, или Мат по правительственной связи
Большие трудности возникали у нас в связи с традиционным давлением аграрного лобби, тем более что мы сами в известной мере способствовали его сплочению и активизации. Аграрное лобби в СССР всегда было сильным, а в 1992 году оно развернулось в полную мощь, используя как таран вице-президента Руцкого, которому мы сами тогда опрометчиво поручили руководить аграрной реформой.
В свое время существовала версия о том, что лично Ельцин намеренно поручил Руцкому курировать сельское хозяйство, чтобы тот провалился. Так обычно поступали советские партийные боссы со своими оппонентами. Сельское хозяйство было в советской экономике провальным сектором, и руководить им отправляли как в ссылку. После руководства селом обычно следовала отставка. Так, например, поступил несколькими годами раньше Горбачев, бросивший на село мешавшего ему Лигачева.
Однако в действительности у этого поручения Ельцина была совсем иная подоплека. К назначению Руцкого на АПК в некоторой степени причастна и наша команда, пытавшаяся найти генералу, постоянно и малоаргументированно ругавшему правительство, действительно серьезное и полезное занятие.
Я хорошо помню, как это было. Идея поручить Руцкому аграрную реформу возникла в ходе разговора узкого круга министров во время подготовки к очередному заседанию правительства. У нас на первом этапе, когда правительство возглавлял сам Ельцин, существовала практика собираться по вторникам для обсуждения в предварительном порядке вопросов, выносившихся на официальное заседание кабинета, проходившее обычно по четвергам. Это были своего рода неформальные заседания правительства в более узком кругу. Мы собирались по вечерам в зале заседаний бывшего Политбюро и здесь в откровенной обстановке за чаем с бутербродами проговаривали различные темы, разрешая возможные конфликты. Практику эту ввел Геннадий Бурбулис, когда был первым вице-премьером. Смысл ее состоял в том, чтобы заранее подготовиться к заседанию в четверг, которое Ельцин проводил обычно в весьма жестком режиме, безапелляционно снимая с обсуждения вопросы, если видел их недостаточную проработанность, наличие противоречий между членами кабинета.
На своих предварительных встречах мы обсуждали как конкретные решения, так и некоторые концептуальные вещи, стараясь не выносить свои внутренние споры на официальные заседания и по возможности заранее согласовать нашу позицию. Никаких формальных протоколов на этих «вторниках» не велось, и достигнутые там договоренности не носили обязательного характера. В принципе, каждый был вправе отстаивать свое мнение и в четверг. Но для нас было важно максимально подготовиться к заседанию правительства с участием Ельцина и разрешить свои собственные сомнения. И вот к концу очередной такой встречи, когда основное обсуждение было закончено, бо́льшая часть присутствовавших разошлась и остался совсем узкий круг, зашел разговор о том, что делать с Руцким.
Он к тому времени все резче выражал свое несогласие с экономической политикой правительства и стал активно разъезжать по городам и весям, баламутя народ. Еще после первых критических выступлений Руцкого президент фактически отстранил его от дел. Но наш оппонент тогда полежал в госпитале, отдохнул и вскоре с новыми силами взялся за нападки на «мальчиков в розовых штанишках», как он нас именовал.
Все пришли к выводу, что мужик мается от безделья и его надо приставить к какому-то занятию. В то время еще существовала иллюзия, что если поручить генералу конкретный участок работы, то он займется реальными проблемами и, может быть, успокоится. Ну и когда зашла речь о том, чем бы занять энергичного летчика, Бурбулис предложил село: мол, фермерами у нас занимаются мало, движение фермерское продвигается плохо, аграрной реформе нужен какой-то таран, так давайте мы туда Руцкого и направим!
Я уже сейчас не помню, какие были альтернативные предложения. Но многие из нас, и я в том числе, стали возражать, говоря, что никакими фермерами Руцкой заниматься не станет, потому что это дело тяжелое, а займется он самым неприкрытым лоббированием и проталкиванием всяких популистских идей просто в интересах собственной популяризации и приобретения большего политического веса. Однако Геннадий Эдуардович к возражениям не прислушался, не поверив в то, что никакой черновой работой Руцкой не займется, а настоял на своей идее, которая потом была одобрена Ельциным.
К сожалению, получилось так, как некоторые из нас и предвидели. Вице-президентом был создан Центр аграрной реформы, который фактически стал подменять Министерство сельского хозяйства. Вскоре стало непонятно, кто у нас министр сельского хозяйства: то ли Хлыстун, то ли Руцкой. Под руководством генерала были собраны какие-то эксперты, стали плодиться многостраничные аналитические материалы, в которых, по версии Руцкого, были детальнейшим образом расписаны все необходимые шаги для процветания села. К счастью, Чубайсу удалось долго морочить Руцкому голову с выделением помещений под этот центр, поэтому его деятельность так и осталась ограничена приемной вице-президента. Опытного аграрника Хлыстуна Руцкой регулярно вызывал на ковер, всячески воспитывал и поучал.
Руцкой вообще над формой общения и над формулировками своих указаний особо не задумывался. Его резолюции носили исключительно директивный характер: «Прошу выдать!», «Прошу обеспечить!», «Прошу решить в течение одного дня и лично доложить!» Эдакие приказы командира полка командиру взвода.
Самое прискорбное, что за многими начинаниями и лоббистскими усилиями Руцкого часто явно угадывались коммерческие интересы. Не имею оснований упрекать в коррупционных началах самого вице-президента, но в его окружении было немало людей с сомнительной репутацией.
Помню, для меня был очень тяжелый момент, когда Руцкой пробивал строительство Кочубеевского сахарного завода в Ставропольском крае. Ставропольцам очень хотелось иметь свой сахар. Тогда он был для регионов настоящей валютой. Они вышли на Руцкого. Вице-президент сказал: «Надо строить!» И потребовал от меня дать под это строительство квоты на экспорт нефти, чтобы за счет доходов от экспорта построить завод. Но я отказал. Там был целый ворох проблем. Во-первых, в Ставрополье было недостаточно своей сахарной свеклы и ее пришлось бы закупать в Краснодарском крае, где собственные заводы стояли не полностью загруженными. Во-вторых, в Ставропольском крае нефть не добывалась, а по указу президента квоты выдавались только регионам-производителям. Да и фирмочка, которой нужно было дать экспортную квоту, к заводу не имела никакого отношения. Вообще, вся бригада, лоббировавшая проект, производила впечатление явных жуликов.
Все это кончилось очень тяжелым разговором с Руцким. Он позвонил мне по правительственной связи и с большим количеством мата потребовал немедленного исполнения его поручения. Я деликатно, но настойчиво объяснял, почему не могу это сделать. Тогда генерал почти истошно заорал, что он «подведет меня под комиссию по коррупции (он тогда ее возглавлял) и лично непременно расстреляет». В конце концов я не выдержал и тоже послал его «по матушке», после чего бросил трубку. Задним числом признаю, что посылать на три буквы второе должностное лицо в государстве неэтично, но, видит Бог, он меня вынудил. Самое забавное, что у меня в кабинете в этот момент шло совещание и на нем присутствовал десяток сотрудников, слышавших весь разговор. Неделю потом в министерстве на меня поглядывали с опаской и с некоторым сочувствием. Старые аппаратные волки явно ждали расплаты за немыслимую для их жизненной школы вольность. Едва ли председатель Госплана, даже сам Байбаков, мог «послать» второго секретаря ЦК КПСС. Кара была бы быстрой и жесткой. На следующий день моя приемная, в которой всегда толпились сотрудники министерства и посетители, была девственно пуста. Ситуация повторилась в столовой для начальников подразделений, куда ходил и я. Обычно у секретаря узнавали, когда я пойду обедать, и старались подсесть за мой стол, чтобы что-то обсудить в неформальной обстановке. А тут прихожу, обеденный зал почти пуст. Аппарат решил, что дни министра сочтены. Однако когда кара так и не наступила, мой авторитет резко вырос. Аппарат однозначно пришел к выводу, что молодой министр сильно укрепился в должности, если может позволить себе такое.
Кстати, впоследствии мы нашли общий язык с губернатором края Кузнецовым, потому что общаться с Руцким у меня уже не было никакого желания. И решение по Кочубеевскому заводу приняли. Я дал Ставрополю квоту на экспорт скандия: редкоземельного металла, который производится в Ставрополье. Да еще мы включили проект во французскую кредитную линию. Завод начали строить. На освящение площадки приезжал патриарх Алексий II. Я не поехал, потому что снова пришлось бы спорить из-за нефтяных квот. Ставропольцы (реально все та же команда, которую лоббировал Руцкой) быстро договорились с тюменцами, что будут поставлять им будущий сахар в обмен на нефть. Причем нефть им должны были дать сразу, а сахар, естественно, мог появиться только когда-то в будущем. Спросили меня, как я отношусь к этой идее. Я ответил: «Замечательная идея. Я двумя руками за!» И у меня тут же попросили дополнительную квоту на экспорт этой нефти, но тут коса опять нашла на камень. Не знаю точно, но, кажется, завод так и не был построен. Слишком темные личности крутились вокруг этого проекта.
В качестве другого примера активной лоббистской деятельности Руцкого упомяну решение по «Сибирской корпорации по агропереработке „АГРОСИБ“». Распоряжением вице-президента в августе 1992 года для нее были созданы особые условия хозяйствования, выражавшиеся в освобождении корпорации от экспортных и импортных пошлин, предоставлении некоторых других льгот во внешнеэкономической деятельности, а также в выделении льготных кредитов и установлении государственных гарантий под привлечение иностранных кредитов и инвестиций. Впрочем, я не имею документальных оснований бросить упрек Руцкому в личной заинтересованности в подобных решениях.
Самым опасным было даже не лоббирование отдельных проектов, а то, что под нажимом Руцкого и с одобрения парламента сельскому хозяйству стали выдаваться огромные средства, которые, как и в прежние времена, часто бесследно исчезали, не принося никаких улучшений. Хотя мои слова относительно бесследного исчезновения денежных вливаний в село – это, скорее, метафора. В те годы частенько приходилось сталкиваться с тем, что при сохраняющейся бедности и неэффективности коллективных и государственных хозяйств на селе там существовал вполне процветающий в материальном отношении слой руководящих работников.
Вскоре после моего ухода из Министерства экономики мне довелось познакомиться с одним из таких сельских руководителей. Этот человек из подмосковного животноводческого совхоза пришел просить льготный кредит, жалуясь на беспросветные трудности своего хозяйства. Он долго говорил об убыточности их производства, об отсутствии средств для строительства необходимого им консервного цеха, о нехватке кормов для скота, о невозможности удержать людей, разбегающихся из-за чудовищно низкой заработной платы, и тому подобных вещах. А прощаясь, вдруг сказал: «Хотел бы вот с вами посоветоваться. У меня тут пятьдесят тысяч долларов образовалось. В какой бы банк их лучше положить?» Пример, думаю, весьма типичный и очень красноречивый.
В связи с Александром Владимировичем Руцким помню один случай, когда я чуть не поставил в неловкое положение Гайдара. Случилось это, когда Руцкой решил выступить со своими «чемоданами разоблачений». К тому времени вице-президент уже был отодвинут от хозяйственных дел и возглавил комиссию по борьбе с коррупцией. Примерно в это время на руке у Руцкого появились весьма недешевые часы известной марки Rolex, очень популярной у первых российских миллионеров. Я об этом узнал от одного из сотрудников Руцкого, возмущенного этим фактом. Выступая по радио «Свобода», когда журналисты попросили меня прокомментировать некоторые высказывания вице-президента, я упомянул в том числе, что считаю не совсем этичным, когда главный борец с коррупцией, даже получающий высокую зарплату вице-президента, не стесняется носить на руке часы, стоимость которых явно превышает его годовой заработок. Кто-то из приближенных Руцкого эту передачу услышал, и вице-президент, которому на другой день предстояли дебаты в прямом телевизионном эфире с Егором Гайдаром, перед ними часы поменял. А я Гайдару про этот Rolex рассказал. И он во время дискуссии попросил Руцкого: «Покажите, пожалуйста, какие у вас часы». Тот спокойно предъявил хорошие часы, но другие. Егор, однако, оказался молодцом, не смутился и нашел выход из ситуации.
Конечно, не одним аграриям удалось в тот период добиться для себя особых льгот и привилегий. Я уже рассказывал о том, как упорно выторговывали всяческие особые преимущества представители разных регионов. При всей нашей твердости небезрезультатными оказались, к сожалению, и усилия многих лоббистов из директорского корпуса. Кем-то было подсчитано, что с января по август 1992 года центральные органы власти и управления России выпустили в общей сложности более восьмидесяти постановлений и распоряжений, содержавших разного рода уступки и исключения из общих правил, сделанные для отдельных предприятий или регионов. В результате всех предоставленных льгот госбюджет недополучил за этот период несколько сот миллиардов рублей дохода в текущих ценах. Понятно, что далеко не все члены правительства были в то время в равной мере повинны в сделанных уступках. Для одних они были некоторой печальной неизбежностью, которой, насколько это было возможно, пытались сопротивляться. Другие же, и это особенно стало ощущаться к середине 1992 года с приходом в правительство новых людей, видели в пробивании таких уступок чуть ли не свою основную функцию. В основном это было характерно для отраслевых министров.
Министры вооружаются
Противостоять давлению разного рода лоббистов и улаживать с ними постоянно возникающие конфликты было непростой задачей. Но была особая группа лоббистов, иметь дело с которыми было не только трудно, но и попросту опасно. Я имею в виду представителей тех коммерческих структур, которые были причастны к экспорту нефти и нефтепродуктов. Он тогда регулировался исключительно административными ограничениями, никаких экспортных пошлин еще не существовало. Нефтяной экспорт приносил фантастические барыши.
Впервые нефтеэкспортеров напрямую задело принятое нами уже в середине ноября 1991 года решение об отмене всех ранее выданных квот и лицензий на экспорт нефти. В тот момент, как, впрочем, и сейчас, нефть являлась для России особым товаром, определявшим львиную долю валютных поступлений в страну, и взять под контроль ее экспорт было так же важно, как взять в свои руки контроль над Госбанком, печатным станком и золотым запасом.
Начав разбираться с этой проблемой, мы обнаружили, что в последние месяцы 1991 года квот на экспорт нефти в 1992 году было выдано больше, чем прогнозировалось ее производство. В основном решения принимались между августовским путчем и ноябрем, когда в значительной мере была потеряна управляемость народным хозяйством, а многие чиновники почувствовали, что им скоро придется уходить, и прежнее правительство безудержно сорвалось с цепи. Совершенно откровенно шла просто раздача каким-то людям прав на обогащение, и раздача явно не бескорыстная. Учитывая существовавшую на тот момент колоссальную разницу в мировых и внутренних ценах, а также отсутствие налогов на экспорт нефти, получение экспортных квот было равносильно гарантированному получению прибыли в сотни процентов. Речь шла о внешнеторговых операциях, которые могли в течение недель или месяцев просто озолотить человека.
Причем я не думаю, что эти решения принимались на самом высоком уровне. Скажем, не могу обвинять в чем-то Евгения Сабурова, который был тогда вице-премьером и министром экономики. Скорее всего, он был занят написанием программ, а действовали клерки более низкого ранга. В частности, в замах у Сабурова был некий Леонид Александрович Запальский, который как раз и ведал экспортными квотами. Как стало ясно из ряда других его решений, с которыми мы столкнулись, личность была весьма сомнительная.
Конец ознакомительного фрагмента.