Конечно, с позиций сегодняшнего дня и даже с позиций не конца 1991 года, а конца 1992 года, когда мы уже создали основы рыночного хозяйства, предмет наших мучительных дискуссий выглядит едва ли не комичным. Почти исчезли централизованные закупки и снабжение продовольствием. Экспорт нефти регулируется не административно устанавливаемыми квотами, а налогами и экспортными пошлинами (правда, доступ к экспортной трубе и по сию пору остался регулируемым административно). Рубль стал внутри страны полностью конвертируемым. Никакого разделения бюджета на рублевую и валютную часть нет, хотя валютные резервы страны остаются серьезной заботой государства. Но в тот момент мы действовали в конкретных политических и экономических обстоятельствах, и они были далеко не благостными. Угроза распада России или как минимум превращения ее в некую конфедерацию со слабым, аморфным центром была вполне реальной. Предотвращение этой угрозы я искренне считаю одной из больших заслуг правительства Ельцина – Гайдара.
О Чечне
Вспоминая сегодня эту историю, я невольно сравниваю ее с ситуацией в Чечне. Ведь и в этом регионе в основе конфликта во многом лежала та же нефть и ее переработка. Существовало уникальное по технологическим параметрам производство на «Грознефтеоргсинтезе». Здесь шла выработка специальных легких масел, используемых, в частности, в авиационной технике, которые в тот момент нигде больше в России не производились. Там же производилась и существенная доля авиационного керосина. К сожалению, правительство, во всяком случае его экономический блок, было фактически отстранено от решения вопросов по Чечне. Да и сама история началась немного раньше, чем мы пришли в правительство, – в октябре 91-го. И она сразу приобрела не экономический, а именно политический характер.
Помню очень накаленную атмосферу в Белом доме в первых числах ноября. Мы, только-только назначенные, еще сидели там по два человека в комнатке. Шло закрытое заседание Верховного Совета. Бегал очень возбужденный Руцкой. Они тогда отменяли указ президента о введении чрезвычайного положения и искали какой-то компромисс. А передо мной поставили вопрос, требующий срочного решения: где можно быстро организовать производство этих самых легких моторных масел, в том числе для авиационной техники? Мы вскоре нашли возможность организовать его в Волгограде, понимая, что рано или поздно нам придется столкнуться с блокадой поставок со стороны Чечни, о чем чеченцы с самого начала однозначно заявили.
В целом, ретроспективно анализируя и сравнивая положение в обеих республиках, оцениваю ситуацию в Чечне как намного более сложную, чем в Татарстане, в котором она была значительно менее политизирована. Там не было такого острого политического противостояния с центром. Я не знаю, шел Дудаев на поводу у местной элиты или наоборот, но чеченская верхушка, несомненно, была настроена более экстремистски и более радикально в политическом смысле. В Татарстане говорили об отделении, о суверенитете скорее как о стратегической цели. Руководство республики лишь использовало национальное движение в борьбе с центром, опиралось на него, но в то же время не переходило ту грань, когда оно стало бы заложником националистических лозунгов.
А в Чечне случилось именно это: власти пошли на поводу у националистических сил. Кстати, раньше нечто подобное произошло в Армении на почве Карабаха. Тем не менее мне кажется, что если бы тогда начались переговоры с упором на экономическую сторону, если был бы найден какой-то разумный компромисс по нефти и другим экономическим вопросам, то ситуация в Чечне могла бы развиваться иначе. Конечно, остались бы все политические уличные страсти. Но думаю, что не у толпы, одурманенной исламистскими и националистическими лозунгами, а у людей, которым тогда принадлежала власть в Чечне и которые принимали решения, превалировали все же экономические интересы. Существенным для них было примитивное желание сесть на доходы от нефти. И я почти уверен, что на этой почве, хотя это и звучит цинично, компромисс мог быть найден.
В итоге между Россией и Чечней сохранились бы отношения, при которых можно было бы потом влиять и на политическую ситуацию в республике. Так же, как мы противопоставляли нефтяников Татарстана, с одной стороны, и правительство республики – с другой, в Чечне можно было сыграть на разнице групповых интересов. Если бы вся республика знала, какую долю доходов от нефти Россия выделила ей в управление, рано или поздно возник бы резонный вопрос: а куда все девается? И без всяких ссылок на российское вмешательство, без всяких спекуляций относительно «руки Москвы» на этот вопрос должно было бы отвечать своим согражданам чеченское руководство. Причем без оправданий, что деньги надо использовать для обеспечения независимости, на покупку оружия, на укрепление границ и армии, на создание резервов на случай агрессии Москвы. Одновременно были бы упорядочены экономические отношения с Россией. Обе стороны знали бы, какое количество чеченской нефти официально отпускается за рубеж, на каких это происходит условиях. Стала бы невозможной возникшая позже ситуация, когда, несмотря на формальную блокаду Чечни, чеченская нефть шла на экспорт за взятки отдельным чиновникам.
Здесь был еще один интересный момент. Чеченцы довольно долгое время выполняли свои обязательства по централизованным поставкам. В какой-то момент все это сломалось. Сырая нефть стала активно вывозиться на экспорт. Переработка резко упала. Практически весь этот экспорт шел за рубеж по российским трубам, а далее – через российские порты Новороссийск и Туапсе. Пропускали нефть явно за взятки. В принципе, задушить Дудаева экономически не составляло никакого труда.
Однако в 1992 году этот вопрос вообще не ставился в повестку дня. Чеченцы тогда еще выполняли свои обязательства. На высшем уровне делался вид, что с Чечней все более-менее в порядке. Минфин даже предусматривал в бюджете выделение Чечне субсидий. Аргументация была следующей: Чечня не вышла из России, во всяком случае мы это не признаем, и если сейчас мы перестанем им выделять субсидии, это де-юре будет означать, что мы признаем их независимость. Был и еще аргумент: Дудаев – это Дудаев, но как быть с населением? Ведь большинство субсидий имело целевой характер: на развитие здравоохранения, на пенсии, на какие-то другие социальные программы. Таким образом, признавая свою ответственность перед населением, которое мы, естественно, считали российским, правительство должно было продолжать выделять какие-то деньги Чечне, хотя ни для кого не было секретом, что часть их расходуется на вооружение боевиков и содержание дудаевского окружения. Впрочем, по мере того как Чечня переставала платить федеральные налоги, размер субсидий сокращался, и в 1993 году они были ликвидированы.
Властная элита Чечни тогда была отнюдь не так единодушна относительно разрыва с Россией. Так, руководитель экономического ведомства республики участвовал во всех совещаниях и иных мероприятиях, которые я проводил. Он был категорически не согласен с идеей отделения Чечни и весьма скептически отзывался о ее авторах, включая высшее руководство республики. Приятный профессиональный парень, бывший аспирант ЦЭМИ Академии наук СССР, где когда-то работал и я. Мы легко находили общий язык. Увы, со временем он становился все мрачнее, видя, что ситуация развивается именно в русле жесткого сепаратизма и противостоять этому он не может. К сожалению, в какой-то момент в конце 1992 года он перестал приезжать в министерство, и как сложилась его дальнейшая судьба, я не знаю.
Наверное, чеченскую проблему можно было решать и по-иному, и раньше. Но я не помню официальных обсуждений в правительстве, в ходе которых мы бы принимали какое-то крупное решение по Чечне. Правительство в целом было отстранено от решения чеченских дел. После создания Совета безопасности Чечней официально стал заниматься именно он. Хотя я был его членом, тоже не помню, чтобы чеченский вопрос открыто стоял в повестке дня; по крайней мере, на тех заседаниях, где я присутствовал. Реально все шло через президентские структуры и решалось в узком кругу силовиков.
Регионы просят побольше
В какой-то момент о пересмотре отношений с центром в той или иной степени заговорили все национальные республики в составе России и даже многие области. Однако со стороны остальных регионов мы не испытывали того политического давления, какое встретили со стороны Татарстана и уж тем более Чечни. Если с ними речь реально напрямую шла о сохранении целостности России, то в отношениях с другими республиками и областями конфликт был связан в основном не с их политическими, а с чисто экономическими амбициями, хотя политические спекуляции в ряде случаев тоже присутствовали. Для регионов было важно в первую очередь переложить как можно большую тяжесть социальных расходов на центр, а для себя добиться налоговых выгод, возможностей как можно шире распоряжаться доходами от деятельности своих предприятий, самостоятельно заниматься внешнеэкономической деятельностью и вообще выбить из центра побольше и желательно нечто эксклюзивное. Основной поток ходоков в правительство пошел после подписания соглашения с Татарстаном, и в этом смысле Казань, конечно, создала определенный прецедент.
Настойчивое давление с мест постоянно грозило разрушить бюджет. Мы, в общем-то, скоро поняли, что противостоять этому в лоб нельзя. У правительства тогда было слишком мало реальных ресурсов, слишком мало денег и не так много рычагов воздействия, если не говорить, конечно, о применении силовых структур. И поэтому уже в 1992 году, когда составлялся бюджет на второй квартал (а бюджеты тогда формировались и утверждались сначала помесячно, а потом поквартально), мы пошли на расширение прав регионов, добиваясь в то же время и существенного расширения их обязанностей. Мы стали оставлять им больше налогов, но перекладывали на них значительную часть нагрузки по социальным расходам. Это касалось образования, медицины, культуры, большей части строительства жилья (его централизованное финансирование тогда практически прекратилось), поддержания местной инфраструктуры, то есть почти всех социальных программ.
Ход абсолютно понятный и логичный. Если кто-то из жителей данного региона чем-то недоволен, ему уже полагалось обращаться к местному начальству, а Москва здесь ни при чем. За этим не было какого-то особого лукавства. Мы исходили и из того, что как возможность собирать налоги, так и возможности находить новые источники для налоговых поступлений на местах были намного шире, чем в Москве. Аналогично и социальные проблемы на местах были виднее, чем из центра.
Был здесь, конечно, и негативный момент. Денег в стране в целом все равно было еще мало, а социальные запросы после откровенно популистской политики 1989–1991 годов сохранялись достаточно высокими. Регионы в поисках доходов активно занялись местным налоготворчеством. Чуть ли не каждый регион придумывал собственные налоги, иногда довольно экзотические, типа сборов за прогон скота в Калмыкии. В итоге в целом по стране действовало, помимо федеральных, еще несколько десятков региональных и даже муниципальных налогов и сборов. Многие главы регионов и даже руководители еще более низкого уровня занимались этим так активно, что просто подрубали сук, на котором сидели. Они вводили все новые налоги и иные поборы. В результате экономическая активность падала, предприятия становились убыточными, бизнес не развивался, налоговая база сужалась. Единое экономическое пространство страны невольно разрывалось. Так продолжалось практически до принятия в середине 90-х Налогового кодекса, положившего конец этой порочной практике.
Однако в целом шел объективно положительный процесс, в результате которого объем доходов консолидированного бюджета страны, централизуемых в федеральном бюджете, был снижен примерно на десять процентных пунктов. В него вместо прежних 47 % всех налогов пошло лишь 37 %. Соответственно, были перераспределены и расходы.
Правда, не обошлось без перегибов. Минфин, в своем желании любой ценой снизить расходы федерального бюджета (надо сказать, что Василий Барчук был человеком жестким и прямолинейным), попытался даже переложить на регионы часть расходов по содержанию судов, милиции, таможенной службы. Но очень скоро стало ясно, что это ошибка, потому что кто платит, тот и заказывает музыку. И правоохранительные органы немедленно оказались у местных чиновников в подчиненном положении, что стало одной из причин резкого роста коррупции и местничества. Пришлось отыгрывать назад.
Нужно сказать, что местное финансирование таких служб в цивилизованном государстве явление вполне нормальное, но в нашей стране, где глава местной власти, как правило, ощущает себя неким удельным князем, этот вариант не проходил.
В предъявляемых центру требованиях каждый регион использовал свои мотивы, как, впрочем, и свои рычаги давления. Но была и некая общая схема. Местные руководители старались выйти на Ельцина и, заручившись его поддержкой, начинали обрабатывать Гайдара, а затем и меня, непосредственно отвечавшего за работу с регионами. У многих из них существовал некий стандартный набор фраз и аргументов. Говорилось примерно следующее: у нас набирает силу националистическое движение (в случае областей – просто протестное); мы, конечно, за единство России и, в отличие от Татарстана и Чечни, никогда не поставим вопрос об отделении или политическом суверенитете, но поймите наше тяжелое положение… Проекты указов о предоставлении соответствующих льгот тому или иному региону готовились на местах и носили почти одинаковые названия: «О мерах государственной поддержки социально-экономического развития республики (края, области)…». В них подробно расписывалось, в чем должна заключаться эта государственная поддержка. И если суммировать все требования, то получалось, что данному региону следовало отдать все, что там есть, добавить то, чего там нет, и после этого уже никогда с него ничего не спрашивать.
Первым такой указ стал готовиться и вышел по Республике Коми, а потом они стали штамповаться чуть ли не под копирку. И Министерство экономики играло во всем этом самую неблагодарную роль. Ко мне приходили ходоки с соответствующими резолюциями на проекте документа, после чего начиналась грубая торговля по каждому пункту со стучанием кулаками по столу, взаимными обидами и тяжелыми упреками.
История появления первого из этих указов достаточно показательна в целом для всего процесса проталкивания региональными лоббистами своих запросов. Приехав в Москву, руководители республики отправились с проектом указа к Ельцину. Коми – это, в частности, Воркута, это шахтеры, у которых с президентом свои особые отношения. Шахтерские забастовки сильно подорвали режим Горбачева, но позже нанесли удар и по молодой российской власти. Естественно, что Ельцин дал поручение Гайдару: «Рассмотреть и решить положительно». А Гайдар переадресовал его мне, возложив на Минэкономики функцию окончательного фильтра. В общем, вся эта делегация в полном составе является ко мне: «Мы были у Ельцина, были у Гайдара, указ практически готов, Вам нужно только все посмотреть и завизировать. Надеемся, вы понимаете, какая у нас тяжелая экономическая ситуация, какая социальная напряженность». Я вынужден был их сразу осадить: «Если Ельцин и Гайдар все решили, то они обойдутся и без моей визы. А коли вы все-таки пришли ко мне, значит не все решено и будем разбираться». Однако мне пришлось проявлять максимум изворотливости, поскольку и отказать совсем было нельзя, и согласиться на все требования невозможно без серьезного ущерба для бюджета.
В дальнейшем подобная схема неоднократно повторялась другими ходоками. Каждая республика и область подчеркивала свою особую роль в России, жаловалась на трудности, говорила о том, как важно сейчас не допустить социального взрыва. «У нас, – обещали они, – есть возможности решить свои проблемы, дайте только денег. Мы построим завод (фабрику) или что-то еще, появятся рабочие места, пойдет экспорт. Или дайте квоты на экспорт сырья. Нам надо только сейчас помочь! И дальше все получится».
Иногда были и особые, уникальные аргументы. Дагестан, например, напирал на то, что является оплотом стабильности на Кавказе. «Посмотрите, – призывали дагестанские представители, – у нас сто национальностей, двенадцать официальных языков и никакой резни, никаких конфликтов, не как в Чечне. Но мы самая отсталая и бедная республика, у нас высокая детская смертность». И ведь все это было правдой. И такая своя правда была у каждого региона, у каждой части России.
Если вспомнить еще о Дагестане, то у них была идея построить фабрику по выделке кож. Производство это «грязное». Оно порождало серьезную проблему: требовалась защита Каспия. А очистные сооружения стоят очень дорого. Другая проблема – отсутствие в республике скота того качества, чтобы из его шкур можно было делать современную качественную кожу. Кажется, фабрика не пущена и по сию пору, но денег на ее строительство от меня требовали с «кинжалом у горла».
Работа над указами постепенно вошла в единое русло. Я встречался с руководителями регионов, выслушивал их довольно стандартный набор аргументов. В каких-то случаях говорил сразу: «Нет, ребята, здесь вы просите невозможное. Менять общероссийскую систему налогов мы не будем!» Дело в том, что очень многие на первых порах предлагали перевести их регионы на так называемую одноканальную систему распределения собранных налогов. Это означало отказ от разделения сбора отдельных налогов в заданной пропорции между центром и регионом и выделение центру некоего процента от всех собранных в регионе общероссийских налогов или вообще перечисление ему согласованной фиксированной суммы средств. Началось это еще во времена Союза, с того же Ельцина, который использовал подобное оружие против Горбачева. Идея, как говорится, была с энтузиазмом воспринята массами. И началось: «Давайте зафиксируем сумму, которую мы отдаем центру, а все остальное наше!» – в один голос твердили они. Мотивировалось это обычно задолженностью федерального бюджета по перечислению положенных средств регионам или недопоставкой товаров в счет централизованного снабжения.
Тут я занимал очень жесткую позицию: «Нет! Мы можем торговаться по поводу того, сколько процентов от налога на прибыль остается вам: 15 или 15,5 %, но все налоги должны платиться так, как предусмотрено федеральным законом». В условиях нашей ставки на косвенные налоги типа НДС и учитывая высокую инфляцию, решение об одноканальной системе налогов было бы крайне опасным для бюджета. Поэтому я сразу четко заявлял, что мы ее даже обсуждать не будем и ни на какие индивидуальные налоговые режимы для отдельного региона я не пойду.
В порядке утешения я добавлял, что расширение прав регионов – это, конечно, основа нашей политики, но вы должны понять, что у нас огромный внешний долг, у нас голодная армия, а нам еще надо выводить войска из Германии и Прибалтики, у нас проблемы конверсии ВПК. В общем, выдвигал абсолютно правильные аргументы против, а затем посылал ходоков в стандартный набор отделов, сотрудники которых уже готовы были их достойно встретить. А дальше шла тяжелая борьба под ковром и на ковре.
Нужно подчеркнуть, что борьба вокруг распределения налогов носила принципиальный характер. Одноканальная система налоговых платежей со стороны регионов не только снижала поступления в федеральный бюджет и возможности контроля над ними со стороны центра, но и имела серьезные риски для единства России, невольно ставила под сомнение ее федеративный характер в будущем. Федеральный центр как бы переходил на положение иждивенца республик и областей. Ряд из них к тому времени даже уже принял решение о переходе на одноканальную систему уплаты налогов или вообще отказывался от перечисления налогов, предлагая центру ограничиться получением некой фиксированной суммы, и теперь требовал от нас легитимации своих решений. Особенно нас волновало принятие таких схем Татарией, Башкирией, Якутией и Тюменью, которые имели большую налоговую базу и играли важную роль в формировании всего бюджета страны.
Опасность такой ситуации для будущего страны была столь велика, что мы даже получили поддержку в борьбе с регионами по этому направлению от Верховного Совета, обычно противостоявшего правительству в любых конфликтах. Принимая постановление «О введении в действие закона о бюджетной системе РСФСР на 1992 год», Верховный Совет пятым пунктом этого постановления отменил указанные решения по налогам, принятые регионами. Более того, постановлением разрешалось правительству и Центральному банку совместно в необходимых случаях применять разного рода санкции против этих регионов. В числе таких санкций были: прекращение выдачи лицензий на экспорт, приостановка поставки продукции из централизованных госресурсов, включая импортные, приостановка финансирования из федерального бюджета предприятий и бюджетных организаций, находящихся на соответствующих территориях. Последняя достаточно сильная мера была обоюдоострой. Местные власти всегда могли недовольство предприятий и учреждений, которые не получили деньги из федерального бюджета, направить именно против федеральных властей, скрыв от общественности, почему, собственно, федеральные власти прекратили выплаты. Пожалуй, самым мощным по тем временам было следующее средство: нам разрешалось ставить выдачу наличных на ту или иную территорию в зависимость от недополученных перечислений в республиканский бюджет. Нельзя сказать, чтобы подобные санкции были сверхжесткими и эффективными, но политически это было весомое решение. В общем, совместными с парламентом усилиями нам тогда удалось республики задавить и добиться, чтобы они платили налоги в федеральный бюджет так, как положено по законодательству.