Тогда еще не началась борьба за симпатии регионов, развернувшаяся перед референдумом 1993 года, и подобное решение удалось провести.
Уже позже, через год, Борис Федоров был вынужден очень активно бороться с подобными настроениями регионов по поводу налогов, вновь возникшими на почве заигрывания с ними перед референдумом.
Правда, когда пришли первые «указопросители» из Коми, я не был готов к их напору. Это было самое начало. Еще только шла борьба за союзные министерства, за кадры и прочее. Первый блин дался мне с огромным трудом.
Это был период шахтерских забастовок, а потому руководители республики запросто выжимали даже не из меня, а из президента все льготы, которые только были возможны. Минэкономики как раз отмело очень многие требования, поначалу записанные в проекте указа, но далее пошла в ход «высокая политика», и в Кремле сказали: «Да, Нечаев не разобрался». В итоге окончательный вариант указа приобрел значительно более льготный для республики вид в сравнении с текстом, вышедшим из стен нашего министерства. Были сильно увеличены квоты на экспорт нефти, разрешен практически неограниченный экспорт угля, больше было оставлено налогов в пользу республики, и так по всем позициям. Но потом, над текстами других аналогичных указов, мы уже работали в едином ключе.
Сначала у меня в министерстве сотрудники отделов «уминали» требования регионов, насколько это было возможно. Затем приходили ко мне как бы уже с согласованным вариантом, и я устраивал небольшое представление в виде разноса своим сотрудникам: «Что же вы делаете? Эта позиция никак не проходит, это издевательство над всей государственной политикой и здравым смыслом. Вас надо гнать с работы, если вы способны согласиться на такой вариант! Я это категорически вычеркиваю». Присутствующие при этом ходоки, как правило, начинали заступаться за виновника: «Не наказывайте его, он просто поддался на наши уговоры, давайте еще раз все обсудим». В общем, мы устраивали классический спектакль с плохим и хорошим следователем. Часто аналогичный спектакль с моим участием, но со сменой ролей устраивал Гайдар. В итоге компромисс достигался малой кровью. А по России шла молва о Нечаеве как о непреклонном министре, которого, впрочем, можно обойти через отделы министерства.
В действительности же у нас с отделами были заранее намечены границы отступления по каждой республике или области. Мы предварительно смотрели баланс финансовых отношений, квоты на экспорт и другие параметры. И изначально согласовывали, что и в каком объеме можно отдать, а где придется стоять насмерть. Мы отнюдь не стремились быть эдакими держимордами, старающимися «держать и не пущать». Это было просто невозможно, да и не нужно. Положение во многих регионах действительно было сложным.
В основе нашей мягкости или твердости лежало представление о том, сколько экономической свободы можно дать конкретному региону, исходя из его доли в общем балансе нефти, или никеля, или алюминия – словом, учитывая те богатства, которыми располагала данная территория. Критической точкой был объем централизованных валютных ресурсов, ниже которого мы не могли опуститься. Исходя из этого мы могли пересматривать соотношение централизованного и местного экспорта. Конечно, сначала мы выставляли более жесткие условия, закладывая некоторый резерв на торговлю с регионами-просителями. А уже потом я смотрел, насколько можно отступить по какой-то позиции и на каких условиях. Принимался во внимание и общий уровень развития региона, необходимость ликвидации резких различий в уровне жизни по регионам.
В целом подход был следующий. Мы предлагали: вы берете на себя такие-то заботы, в основном социальные, а мы под эти обязательства формируем вам дополнительные возможности. В итоге доходная часть федерального бюджета что-то теряла, но снижалась и нагрузка на расходную часть. Как правило, нам удавалось соблюдать определенный баланс при общем расширении прав и обязанностей регионов. Этот процесс продолжался в течение нескольких месяцев, и в итоге подобные президентские указы были выпущены по нескольким десяткам субъектов Федерации.
Какие-то указы продолжали выходить уже после моего ухода из правительства. В дальнейшем все пошло по второму кругу, хотя конкретные акценты несколько поменялись. В связи с отменой квотирования экспорта и переходом к тарифному регулированию экспортные квоты перестали быть предметом вожделений и жгучего интереса. Зато приобрел актуальность вопрос о централизованных кредитах и о правительственных гарантиях по международным займам.
Подводя итоги той непростой борьбы с самостийностью регионов, могу без пафоса сказать, что нам удалось не просто сохранить политическое и экономическое единство России, но и создать основы бюджетного и в целом экономического федерализма. Позднее они нашли свое отражение в Бюджетном кодексе России.
К сожалению, в последние 10–15 лет руководством страны был принят прямо противоположный курс. Фактически бюджетный федерализм во многом сломан. В 2008 году было даже приостановлено действие нормы Бюджетного кодекса о том, что доля первоначальных доходов федерального бюджета не должна превышать 50 % совокупных бюджетных доходов. Приостановка эта сохраняется и ныне. Все большая доля финансовых средств стала стягиваться в федеральный бюджет (в последние годы это около 55–65 %), а затем раздаваться регионам по не всегда четким правилам, включая плату за политическую лояльность партии власти.
Губернаторы были личностями
Вспоминая сейчас все эти трудные столкновения с руководителями регионов, испытываю искреннее удовлетворение от того, что при всей жесткости позиции, которую мне приходилось занимать на переговорах, с большинством из них я сумел установить и сохранить добрые и уважительные отношения. А все они были, конечно, абсолютно разными людьми, со сложными характерами, серьезными амбициями, обижавшимися по совершенно неожиданным поводам. Многие региональные руководители были фигуры самобытные, яркие, с интересной судьбой. На них лежала колоссальная ответственность.
Особенно запомнились мне некоторые главы регионов. Неоднократно по разным поводам мне приходилось иметь дело с руководителями Дагестана. Обычно для разговора на сложную тему они являлись целой командой джигитов: председатель Госсовета Магомедали Магомедов (многолетний глава республики, ушедший в отставку лишь в середине нулевых), председатель Совета министров Абдуразак Мирзабеков, постоянный представитель в Москве в ранге зампредсовмина Шайдаев, основной работой которого был именно чистейшей воды лоббизм, и министр экономики Рапи Абдуразаков. Рапи в дальнейшем стал моим хорошим другом. У всех был, как правило, очень сердитый, насупленный вид. Любую проблему они излагали не торопясь, но с большими элементами драматизации положения. А как они радовались, когда добивались от нас каких-то уступок и благоприятных решений!
Остались в памяти многочасовые споры с председателем Совмина Карелии Сергеем Петровичем Блинниковым по поводу запланированной в республике первой платной железной дороги, на строительство которой он просил деньги. Я категорически возражал, объясняя: «Вы строите эту дорогу как коммерческую, хотите потом брать деньги за провоз, тогда причем же здесь федеральный бюджет? И вообще, чем эта дорога отличается от любого другого коммерческого проекта?» В основном его аргументы сводились к нескольким сомнительным тезисам. Во-первых, по дороге будут и государственные грузы перевозить. Во-вторых, это первая коммерческая дорога в России, поддержите эксперимент. И наконец, дорога – дело очень дорогое.
Губернатор Магаданской области Виктор Михайлов, выпрашивая деньги на развитие золотодобычи, убеждал меня в том, что ему деньги надо обязательно дать, иначе придут американцы и австралийцы, которые скупят все золото на корню. У Михайлова была любимая шутка: «В случае чего, Андрей Алексеевич, обещаю, что для вас подыщу камеру с видом на море и на солнечной стороне».
Здесь, конечно, нет возможности рассказать обо всех интересных встречах с региональными лидерами того времени. Были среди них и радикальные демократы, сделавшие политическую карьеру в эпоху перестройки, были и опытные хозяйственники, и бывшие партийные руководители, прошедшие длинную карьерную лестницу номенклатурных работников. Повторюсь, это были, за малым исключением, яркие, интересные люди. Я благодарен судьбе, что она свела меня с питерцем Анатолием Собчаком, москвичом Юрием Лужковым, уральцем Эдуардом Росселем, новгородцем Михаилом Прусаком, нижегородцем Борисом Немцовым, сибиряками Леонидом Полежаевым и Виктором Крессом, ростовчанином Владимиром Чубом, карельцем Виктором Степановым, астраханцем Анатолием Гужвиным, ярославцем Анатолием Лисициным, кубанцем Василием Дьяконовым, волгоградцем Иваном Шабуниным, курганцем Олегом Богомоловым, якутом Михаилом Николаевым, калмыком Кирсаном Илюмжиновым, белгородцем Евгением Савченко, орловским руководителем Егором Строевым, президентами: Татарстана – Минтимером Шаймиевым, Башкирии – Муртазой Рахимовым, Коми – Юрием Спиридоновым, Бурятии – Леонидом Потаповым, Кабардино-Балкарии – Валерием Коковым и многими другими руководителями российских регионов. У всех судьба сложилась по-разному. Кто-то быстро ушел с политической арены, кто-то, наоборот, стал политическим долгожителем, даже сделал федеральную карьеру. При частой несхожести жизненного пути, политических взглядов, мировоззрения и даже возраста нас объединяло главное – способность принимать решения и нести за них ответственность, готовность истово работать, желание, несмотря на сложнейшую ситуацию, делать свое дело на благо России, истинный, а не квасной патриотизм. Это были настоящие российские мужики в лучшем смысле этого слова.
Нужно честно сказать, что при этом были среди региональных лидеров и любители воспользоваться старыми связями – как правило, лично с президентом или его ближайшим окружением, – подчас поиграть политическими лозунгами. Иногда ко мне в кабинет почти врывался такой глава администрации области или премьер республики с грозными словами: «Все, мы идем к президенту, с вашим министерством работать невозможно, вы ничего не понимаете или хотите развала России!» Меня не раз пытались вразумить через каких-то влиятельных людей в президентских структурах. Помню, по той же родной для президента Свердловской области я получал немало запросов с резолюциями «Прошу помочь» или еще резче – «Прошу решить». Причем резолюции были не лично от Ельцина, а из его аппарата – чаще всего от его первого помощника Виктора Илюшина. Кстати, записки самого Бориса Николаевича обычно выглядели примерно так: «В республике тяжелая ситуация, прошу вас внимательно рассмотреть вопрос и найти решение». Конечно, это все равно звучало как приказ, но хотя бы форма соблюдалась достаточно уважительная.
Позже, в начале 1993 года, когда череда основных указов относительно регионов прошла, но на пороге замаячил референдум о доверии президенту, регионы начали второй виток выторговывания льгот, используя ситуацию жесткого противостояния президента и Верховного Совета. Региональные лидеры быстро поняли, что могут немало выжать из правительства в обмен на лояльность и политическую поддержку. Поскольку в моих руках находилось распределение региональных квот на экспорт нефти, нефтепродуктов и других ключевых видов сырья, то на меня буквально обрушился поток просьб и требований. Шло откровенное заигрывание с регионами, и я чуть ли не ежедневно получал сверху, в том числе и от Ельцина, поручения предоставить квоту или другие льготы то одной, то другой области. Причем эти поручения никак не учитывали, производилась ли в этом регионе соответствующая продукция и в каких объемах. Просто дать, и все. Я регулярно был вынужден направлять наверх письма о том, что в связи с напряженным общим балансом сырья, в связи с необходимостью осуществления тех или иных централизованных закупок, а главное, в связи с нарушением соответствующего указа президента, регулирующего предоставление квот, выполнить поручение не представляется возможным. Естественно, раздражение президентского окружения, да и самого Ельцина, против меня росло. Способного защитить меня Гайдара в правительстве уже не было. Работать с каждым днем становилось труднее.
Однако дело не во мне лично. Многие лоббисты все же добивались своих целей. При этом, в зависимости от пробивной силы и упорства региональных и отраслевых руководителей, некоторые из них получали целые пакеты разрешений. Речь шла об уменьшении или освобождении того или иного региона от экспортно-импортных пошлин, о выделении дополнительных лицензий и квот на продажу ресурсов с использованием полученных средств на местные нужды, о крупном освобождении от налогов. Все эти эксклюзивные решения резко ломали сверстанные планы формирования и использования государственных доходов. Едва окрепший бюджет опять начинал трещать по швам. Политика все настойчивее подминала под себя экономику. В итоге именно эти конфликты стали главной причиной моей добровольной отставки.
8. Лоббизм à la russe
Когда человек, занимавшийся всю жизнь экономикой в качестве научного работника, оказывается в кресле руководителя главного экономического ведомства страны, как это случилось со мной, он попадает в совершенно непривычную для него ситуацию. Что новая сфера деятельности отличается от прежней уровнем проблем и задач, возникающих перед вчерашним ученым, достаточно ясно. Понятен и иной уровень открывающихся перед тобой возможностей. Приходя в коридоры власти, ты получаешь уникальный шанс лично осуществить свои идеи на практике, естественно, неся за это всю полноту ответственности. В этом для меня ничего неожиданного тоже не было. Я был во многом готов к такой работе, так как почти всегда занимался проблемами реальной экономики, а не развитием абстрактных догм марксизма-ленинизма, что делали многие выпускники экономического факультета МГУ. Разумеется, не в одночасье наступает осознание того, что от твоих действий и решений прямо или косвенно зависит жизнь миллионов людей.
Что действительно оказалось для меня внове, так это характер отношений с конкретными людьми, с которыми начинаешь соприкасаться. Ты быстро становишься объектом самых разнообразных интересов, оказываешься под прессингом разного рода воздействий. В этой ситуации одной из трудных задач становится не только найти правильное решение проблемы и при необходимости пробить его на политическом уровне, но и научиться говорить «нет» огромному количеству людей.
Всегда, а в эпоху перемен особенно, появляются люди, которые всеми силами стремятся воспротивиться каким-то решениям, обойти их, найти для себя лазейку, добиться особых условий, льгот и привилегий. Такое давление испытывает в принципе любой руководитель в любое время. Но в нашем случае оно многократно возросло из-за масштабов происходивших перемен. Когда уровень военных расходов должен быть снижен в три раза, а централизованные капиталовложения – в семь-восемь раз, когда серьезно меняется налоговая система, практика предоставления государственных кредитов, регулирование внешнеэкономической деятельности – одним словом, кардинально меняются условия хозяйствования, появляется огромное число обиженных политикой реформ, а также любителей ловить рыбку в мутной воде. Противостоять их давлению и просьбам трудно, но крайне важно.
Неожиданное обилие «старых друзей»
Пожалуй, самой легкой, хотя психологически весьма неприятной стороной этого испытания оказалось внезапное появление массы людей, поспешивших попытаться решить свои индивидуальные проблемы благодаря личным знакомствам с новым руководством российской экономики. Блат всегда играл в «совковой» жизни далеко не последнюю роль. Естественно, и нам быстро пришлось столкнуться с любителями использования неформальных связей.
Чуть ли не с первых дней прихода к власти ко мне стали обращаться с личными просьбами некоторые бывшие сослуживцы по Академии народного хозяйства и Академии наук. Посыпались звонки домой от близких и совсем далеких знакомых, а то и вовсе от неизвестных мне людей. Помню, некто отрекомендовался как мой однокашник по детскому саду, куда я ходил около месяца тридцать три года назад. Я выслушивал их просьбы. В некоторых случаях, когда это было совершенно недопустимо, прямо говорил, что ничем помочь не могу. Другим предлагал обратиться в установленном порядке в министерство, чего, как правило, они не делали. Просители как раз и пытались избежать рассмотрения вопроса в установленном порядке.
Одни просили лично для себя, другие – для родного предприятия или организации. Но самым смешным было то, что ко мне нередко обращались со столь мелкими просьбами, что даже если бы я хотел помочь, то все равно реально не смог бы этого сделать просто потому, что для решения проблемы требовалось участие чиновника многократно более низкого ранга.
Если, скажем, человек просит помочь ему с мелким ремонтом квартиры или с заменой унитаза, то министр экономики здесь почти бессилен. Звонок непосредственно начальнику ЖЭКа, скорее всего, ничего не даст, поскольку для него этот министр является некой абстрактной фигурой, которую он в лучшем случае видел по телевизору. Непосредственно в его жизни этот самый министр мало что решает. Министр может передать эту просьбу, например, мэру Лужкову. Тот со всей строгостью переадресует ее префекту округа. Префект – своему заму, зам – в управу и так далее. Есть реальная опасность, что к тому моменту, когда просьба дойдет до конкретного исполнителя, она окажется уже столь искаженной, что дело кончится присылкой слесарей к самому министру для ремонта его вполне исправной сантехники.
Обращались, конечно, и по более серьезным поводам. Например, с просьбой помочь разморозить валюту на счете в ВЭБе. Или просили включить в иностранную кредитную линию. Особенно часто возникали просьбы по поводу выделения квот на экспорт нефти в силу колоссальной доходности таких операций. В связи с одной такой просьбой у меня чуть было не испортились отношения с моим учителем по МГУ академиком Станиславом Сергеевичем Шаталиным. Он пришел ко мне со своим заместителем по фонду «Реформа» Станиславом Асекритовым. Думаю, этот визит состоялся не по инициативе академика, а его накрутили «сподвижники». Просили они тогда выделить им квоту на экспорт нефти, что было непосредственно в моей власти. Разумеется, никаких серьезных формальных оснований для этого не было. Речь шла о том, что в фонде собран большой интеллектуальный потенциал, а средства к существованию, а главное для научной деятельности, отсутствуют. Впрочем, сам Асекритов излагал все более цинично. «Мы же должны, – говорил он, – обеспечить машину и вообще комфорт Станиславу Сергеевичу». Вероятно, попутно на комфорт рассчитывали не только академики. Как мне ни было это тяжело, пришлось в выделении им квот на нефть отказать. К добыче или переработке нефти фонд, ясное дело, отношения не имел. Шаталин тогда на меня слегка обиделся, хотя никак этого потом не проявлял. Вскоре он согласился на мое предложение стать независимым членом коллегии нашего министерства.