Либерализация цен, как я уже сказал, являлась далеко не единственным важным решением в рамках экономической реформы, принятым в те недели. Но это был наиболее болезненный в социальном отношении и потому наиболее ответственный шаг. Отрицательные и положительные последствия других решений не могли проявиться быстро: в течение нескольких недель и даже дней. Что касается освобождения цен, то здесь первый эффект наступал почти мгновенно. Поэтому все мы очень нервничали перед 2 января и, честно говоря, побаивались этого дня. Расчеты расчетами, а все же нас волновало, каким будет в действительности рост цен, каковы будут социальные последствия.
Для оперативного мониторинга состояния рынка и настроений масс накануне постановлением правительства была создана под моим председательством специальная Межведомственная комиссия по оперативному контролю ситуации, о которой я уже упоминал. Мне в подчинение были даны руководящие работники практически всех ведомств, обладавших той или иной необходимой нам информацией, начиная от Госкомстата и кончая МВД и Агентством федеральной безопасности. Мы задействовали такие дополнительные источники информации, как ТАСС и закрытая система правительственной связи и информации (система КОНТУР), которая оперативно собирала сведения практически со всех крупных предприятий страны. На нашу комиссию работала даже контрразведка.
Накануне освобождения цен страна как бы замерла в ожидании перед пугающей всех неизвестностью. А в магазинах, на торговых базах и складах весь день 2 января шла переоценка имеющихся товарных запасов. Переоценивались не только запасы торговли, но и запасы сырья, готовой продукции и полуфабрикатов на предприятиях, переоценивались товары, находившиеся в пути. По результатам этой переоценки на предприятиях Минфин тогда принял решение изъять половину прироста стоимости запасов в пользу бюджета, поскольку данные материалы были закуплены ими еще по старым ценам. Вторую половину оставили предприятиям на пополнение их оборотных средств. На мой взгляд, это была ошибка Василия Барчука. Надо было все им оставить. Все равно это изъятие проходило потом с большим трудом. В итоге на это дело махнули рукой и оставшиеся недоимки предприятиям простили. Тогда, правда, было собрано, если мне не изменяет память, пять миллиардов рублей, что по ситуации на январь 1992 года тоже было немалой суммой. Но предприятия в результате лишились части оборотных средств, которые были им очень нужны в условиях резко подскочивших издержек производства.
И если вспомнить о разразившемся впоследствии кризисе неплатежей, то одна из его причин лежала в этой ошибке Минфина. Она, конечно, не была единственным фактором. Главной причиной кризиса неплатежей стала структурная несбалансированность экономики, наличие огромного количества неконкурентоспособных в рыночных условиях производств и низкая эффективность банковской системы, которая чисто технически задерживала платежи. Я не говорю сейчас о злоупотреблениях, которые тоже имели место, а лишь обращаю внимание на техническую неподготовленность банковской системы к переходу к рынку.
Это стало для правительства крайне неприятным сюрпризом. Команда Матюхина оказалась недостаточно профессиональной для того, чтобы обеспечить сугубо технические вещи: нормальную скорость расчетов между партнерами. А при высокой инфляции крайне важно, получаете ли вы деньги день в день или через три недели, а то и через месяцы. Во втором случае это уже совсем другие деньги, невероятно «похудевшие» в смысле своей покупательной способности. В результате у предприятия сразу возникает колоссальный дефицит оборотных средств. И если бы те «лишние» суммы от переоценки остались тогда предприятиям, они смогли бы сыграть роль финансового демпфера, что наверняка помогло бы предприятиям какое-то время продержаться на собственных финансовых запасах. Весь процесс прошел бы менее болезненно. Я помню, как мы тогда дискутировали на эту тему с Василием Барчуком. Я пытался его переубедить, но – увы! Он при поддержке озабоченного в первую очередь инфляцией Гайдара сумел настоять на своем.
Однако все это было потом, а в тот момент нас волновала главным образом реакция населения. Под знаком предстоящего события прошла для нас новогодняя ночь 1992 года. Мы провели ее на той самой даче в Архангельском, где несколькими месяцами раньше писали свою программу. Приехали с женами. Сели за довольно убогий в смысле яств, совсем не правительственный стол.
Старая система правительственных привилегий была нами ликвидирована, кремлевские пайки отменены, поэтому поставили на стол то, что могли захватить из домашних холодильников и что добыл Коля Головнин, традиционно, еще со времен работы над программой заботившийся о нашем быте. Поскольку магазинное изобилие лишь маячило где-то впереди, то, помню, пришлось довольствоваться в основном полтавской колбасой и чем-то вроде кабачковой икры. Чудом наскребли пару бутылок шампанского для новогоднего тоста, поэтому пить пришлось в основном водку. Позже подъехали Гайдар и Шохин, которые, как более крупные начальники, до полуночи встречали Новый год в Кремле. Зашел Бурбулис, но ненадолго. Он проводил новогоднюю ночь на одной из соседних дач в другом кругу, с бывшими коллегами по Госсовету. О наступающем 2 января практически не говорили. И без того на эту тему было наговорено достаточно. Но все наши мысли так или иначе крутились вокруг этого дня. Говорили о том, что жить нашему правительству, судя по всему, предстоит недолго. Все же слишком непопулярной выглядела мера по освобождению цен. Однако никаких упаднических настроений не было. Мы были молоды, практически все ровесники. Это был первый вечер отдыха после каторжной двухмесячной работы в правительстве. Было весело. Чубайс часто вспоминал, что в ту ночь я долго развлекал их рассказом про ниобий. Накануне один из многочисленных посетителей настойчиво просил у меня квоту на его экспорт, утверждая, что через это можно решить половину проблем страны. Где уж он собирался брать этот редкий металл и кому его продавать, я сейчас не припомню, но помню, что явную авантюру не поддержал. Тогда по правительственным и министерским коридорам ходило много авантюристов, предлагавших революционные и судьбоносные решения. Один из них даже убедил Бурбулиса разрешить экспорт так называемой красной ртути, хотя существование в природе такого вещества так и осталось недоказанным.
Если говорить всерьез, то к этому моменту гигантский маховик либерализации цен уже был запущен. Все, что можно было сделать, мы сделали. Все команды были отданы, секретные инструкции разосланы. Оставалось только ждать, чем все закончится, и оперативно реагировать на ситуацию. Мы были достаточно уверены в том, что какого-то безумного скачка цен не произойдет, хотя и побаивались всяких неожиданностей и социальных катаклизмов. Чтобы этого не случилось, постарались максимально накопить кое-какие запасы и завезти максимально возможное количество импорта, которое смогли получить у зарубежных кредиторов. Извлекли из государственных резервов товары, не являвшиеся стратегическими, осуществили превентивное повышение зарплаты в 1,9 раза и выдали ее еще перед Новым годом (к счастью, кризиса наличности тогда еще не было).
На следующее утро 1 января я уже находился на работе, занимался какими-то бумагами. С Центрального телевидения приехали брать интервью. Я рассказывал о том, что сделано, к чему готовимся, успокаивал слушателей, убеждал, что все будет в порядке. Корреспондентка после записи сказала, что у меня был очень грустный вид, когда я говорил о том, что все пройдет благополучно. Но у меня просто побаливала голова после бессонной новогодней ночи. Мой оптимизм, однако, подтвердился уже через пару дней: в магазинах появились товары. Их было поначалу совсем не так много, как хотелось бы. Насыщенность рынка была минимальной, ее даже отдаленно нельзя сравнить с той, что есть сегодня. Но товары появились, хотя и с новыми, пугающими ценниками. И с того дня товары уже больше в России не исчезали.
В первые дни товарооборот был мизерным. Люди заходили в магазины в основном посмотреть и прицениться. Некоторые товары они до этого не видели в открытой продаже месяцами и даже годами. Но уже довольно быстро начали осваиваться. Более того, появился неплохой спрос на товары длительного пользования. Цены на них, конечно, выросли, но товары после долгого отсутствия наконец появились. И люди потянулись в магазины. Конечно, они опасались (и не напрасно) дальнейшего роста цен. Но это был уже не тот панический ажиотажный спрос, который в ноябре и декабре сметал с прилавков все без исключения, а нормальный платежеспособный потребительский спрос, постепенно уравнивающийся предложением.
Так из нашей жизни исчезло понятие «массовый дефицит», касавшееся еще недавно самых простых и насущных товаров. Конечно, переход к свободным ценам был некоторым шоком для населения. Но опасения по поводу возможного социального взрыва, слава Богу, не подтвердились. Упомянутая специальная комиссия по оперативным вопросам собралась на полнокровное заседание лишь один раз, и больше надобности в том не возникало. Информация собиралась уже в нормальном рабочем режиме.
Помню, меня пытали в то время журналисты: контролирует ли правительство потребительский рынок для того, чтобы там не завышались цены? Например, говорили они, если пойдут резко вверх цены на стиральные порошки, вы дополнительно закупите где-то крупную партию и пустите ее в продажу? Я отвечал, что мы, правительство, стиральные порошки вообще не закупаем, и в этом состоит особая прелесть.
Введя свободу внутренней и внешней торговли, свободу закупки и продажи любых товаров без всякой административной привязки, мы внедрили саморегулирующийся рыночный механизм. Сама его суть в том и состоит, что, если цены на стиральные порошки вдруг сильно пошли вверх, тут же находятся сотни «экономических муравьев» – торговых фирм, «челноков» и других, – которые немедленно ради собственной выгоды, а не по плану начинают закупать эти порошки у нас или за рубежом. И в течение короткого времени ситуация приходит в норму. Хотя, конечно, на первых порах были отдельные достаточно крупные централизованные закупки, связанные, например, с неурожаем картофеля. Мы закупили тогда для ряда областей довольно много картофеля в Польше, потому что это не мобильный товар. Зимой он либо есть на региональных базах, либо его нет. И довольно сложно ожидать, что внутри большой страны с еще слабо развитой системой конкурентной торговли рынок быстро урегулирует проблему сам.
Пришлось также централизованно закупать, в том числе по бартеру, кокс в Польше, потому что Украина резко повысила на него цены. И для того, чтобы избежать скачка цен на металл и далее по всей производственной цепочке, мы пошли на крупные, порядка четырех миллионов тонн, закупки кокса там, где его предложили значительно дешевле.
Кстати, либерализовав цены на большинство товаров и услуг, мы в большей степени следили не за потребительским рынком, а за такой продукцией, как кокс, и за другими ключевыми позициями в производственной сфере, которые могли потянуть за собой цепочку роста других цен.
В ближайший после ценового шока четверг очередное заседание правительства под руководством Ельцина прошло как обычно. Специально вопрос о ценах на нем не обсуждался. Конечно, была дана общая информация, но президент и без нас имел достаточно полную картину того, что делается в стране. И поскольку никаких ЧП, в общем-то, не было, то и обсуждать было нечего. Насколько я понимаю, Ельцин действительно рассчитывал тогда на относительно быстрое преодоление трудностей. Его заявление о том, что осенью ситуация существенно улучшится и будет обеспечена не только финансовая стабилизация, но и начнется подъем производства, не было каким-то пропагандистским ходом. Думаю, он сам в это искренне верил. Позже президента усиленно шпыняли за несбывшиеся обещания, в том числе за несостоявшийся осенний экономический подъем. Он достойно держал удар, не кивая на правительство, хотя мог, конечно, заявить, что это именно мы не оправдали его надежд.
Впрочем, думаю, он понимал, что не команда Гайдара повинна в срыве планов оздоровления экономики. Конечно, что произошло, то произошло. Но если бы нашему правительству тогда дали спокойно поработать хотя бы до конца года, то не знаю, как насчет экономического подъема (для этого нужно было решить слишком много структурных проблем, на что требуется время), но убежден, что финансовую стабилизацию нам удалось бы обеспечить. И в ситуации лета 1994 года, когда инфляция наконец была снижена до 3–4 % в месяц, мы оказались бы не позднее той самой осени 1992 года. Но это произошло бы, если бы нам дали доработать тот год по плану и не началось бы усиленное давление на кабинет, которое привело к массовой раздаче льгот и кредитов. Впрочем, это отдельная тема, и я к ней еще вернусь, а пока продолжу о Ельцине.
Несомненно, в то время президент достаточно слабо разбирался в действии саморегулирующихся рыночных механизмов. Такие понятия, как макроэкономические пропорции, соотношение денежной и товарной массы, инфляция издержек, ограничения со стороны спроса и тому подобные, были для него настоящим темным лесом. Гайдар как мог давал Борису Николаевичу разъяснения, но пройти за пару недель курс макроэкономики было не по силам даже такому титану, как Ельцин, особенно учитывая его партийно-строительное прошлое. Я не уверен, что ему было вполне ясно, почему в какой-то момент никем не регулируемые цены вдруг должны остановиться в росте. Поэтому, когда Борис Николаевич вскоре после Нового года впервые лично столкнулся с жалобами людей, вызванными повышением цен, его реакция носила иногда весьма специфический характер, оказавшись своеобразным рецидивом чисто административного подхода к управлению.
Президент снимает с должности директора мясокомбината
Я был непосредственным свидетелем известного по СМИ случая, произошедшего во время визита Ельцина в Брянскую область.
Одной из задач поездки было знакомство с ходом ликвидации последствий чернобыльской аварии на этой наиболее пострадавшей российской территории. На месте обнаружилась масса недостатков в использовании выделенных средств, много разгильдяйства и головотяпства. Например, новые поселки для переселяемых из загрязненной зоны начинали иногда строить в чистом поле, без привязки к каким-то действующим коммуникациям. В итоге дома стояли, а жить в них было нельзя. Да еще выяснилось, что многие чиновники под предлогом строительства жилья для чернобыльцев сооружают дома для себя. Все это, естественно, не улучшало настроение президента. Тут же, на месте, он снял с работы первого заместителя председателя правительственного комитета по Чернобылю. Довольно скоро был уволен и его председатель Семен Волощук.
Тогда же произошла одна из его первых встреч с большим количеством людей после проведенного освобождения цен. Мы поехали в Новозыбковский район, сильно пострадавший от радиоактивного загрязнения. Я заранее выехал на машине и встречал президента, летевшего вертолетом, на площадке для приземления. Увидев Ельцина, стоявшая по периметру толпа, сметая немногочисленную охрану, бросилась на поле. Никакой сегодняшней суеты, перекрытий транспортных потоков, снайперов, группы «Альфа», собачек в поисках взрывчатки и так далее тогда не было и в помине. Все было удивительно просто, на редкость демократично.
У меня в первый момент даже возникло ощущение, что сейчас нас просто раздавят. Я невольно встал перед президентом. Коржаков занял место у него за спиной, хотя едва ли мы и еще пара охранников смогли бы его защитить от сотен людей. Нас окружили плотным кольцом. Раздались жалобы, просьбы… Ельцин экспромтом произнес короткую речь, хорошо встреченную людьми. Это было незабываемое зрелище. Белое заснеженное поле, черная толпа людей, а над ней возвышается непокрытая седая голова Ельцина. Я тогда первый раз воочию убедился, как популярен он среди россиян и как умеет с ними разговаривать.
После возвращения из Новозыбково в Брянск Ельцин пошел по магазинам на центральной площади города перед бывшим обкомом. Собеседников ему, могу это засвидетельствовать, специально не подбирали. И, естественно, жалоб на дороговизну Борис Николаевич наслушался немало. А тут еще в магазине, скорее всего специально к приезду президента, выложили дорогую копченую колбасу: вот, мол, как у нас в Брянске все хорошо с продуктами питания, давно забытый деликатес есть в свободной продаже. Но народ этого не оценил и стал спрашивать: а где же «Чайная» по 1 рублю 70 копеек?
В общем, брянский простой люд начал жаловаться, что начальство на людей внимания не обращает, в частности, дешевую колбасу совсем перестали выпускать. И все это высказывалось Ельцину в лицо и достаточно резко. Один магазин толпа вообще блокировала, и президента пришлось вывозить оттуда на простой милицейской машине, так как его лимузин не мог прорваться сквозь толпу. Охрана у дверей все же как-то отодвинула людей, президент прыгнул в машину ГАИ, и ей с трудом очистили дорогу. Ельцин серьезно разволновался.
На собранное в узком кругу совещание местного руководства он пришел не в лучшем расположении духа, а тут еще выяснилось, что глава областной администрации вывесил в зале заседаний президентский портрет. Тогда это еще не было в моде. Борис Николаевич просто взвился: «Немедленно лично снимите!» Я помню, как у бедного мужика от ужаса дрожали руки и он никак не мог вскарабкаться на стул, чтобы снять со стены этот злополучный портрет.
У Ельцина были цифры о состоянии дел в области, и данные далеко не радужные. К поездкам он всегда готовился очень тщательно. Я вынужденно подлил масла в огонь, когда он попросил доложить о положении с инвестициями и строительством жилья для переселенцев. На совещании всплыли факты злоупотреблений и беспорядка с использованием чернобыльских денег. Да и вся ситуация в стране, в том числе в связи с началом реформ, была весьма напряженная. В общем, ему с его характером просто необходимо было что-то немедленно предпринять.
Совещание закончилось, Президент вышел на улицу. Вся площадь перед обкомовским зданием запружена толпой. Ельцин сошел на ступеньки, начал говорить об экономической политике, о том, что скоро станет легче. Что часто не экономическая политика виновата в каких-то бедах, а конкретные люди, которые пытаются наживаться на тяжелой ситуации, или не умеют работать, или саботируют. Например, говорил президент, директор мясокомбината, выпускающий дорогую колбасу, но забывший, что нужна и дешевая. И тут же объявил: «Я даю указание главе администрации в течение суток снять с должности директора мясокомбината за провокацию и сознательное озлобление населения». Эту историю позже растрезвонила вся пресса, в том числе и в критическом по отношению к президенту ключе. Говорят, правда, что публично разжалованный директор потом еще долго работал на своем месте, только назывался исполняющим обязанности.
Конечно, это были одни из самых трудных дней. Но вскоре стали заметны сдвиги к лучшему. Рост цен замедлился. Сказались и те меры подстраховки, смягчения удара, которые были предприняты правительством на переходный период в части медленного роста тарифов естественных монополий. Начали действовать и ограничения со стороны спроса.
В целом народ мужественно выдержал это горькое лекарство. Более драматично реагировала пресса. Спустя месяц после освобождения цен, торопясь подвести первые итоги, она давала в основном негативные оценки. И хотя были отдельные оптимистические высказывания типа «были бы товары, а деньги заработаем», в большинстве своем пишущая братия приняла либерализацию цен, мягко говоря, без понимания. Например, известный впоследствии «прокремлевский» тележурналист (ныне пресс-секретарь «Роснефти»), а тогда экономический обозреватель «Независимой газеты» Михаил Леонтьев вообще в статье публично сомневался в том, что «Гайдар создал что-то новое». По его мнению, правительство Гайдара целиком повторило то, что делало павловское правительство, и поэтому Валентина Павлова следовало выпустить из тюрьмы, где он тогда находился. А прекрасная поэтесса Юнна Мориц, вдруг занявшаяся экономическими проблемами, резюмировала в «Советской России»: «Рынок окончательно сдох. Попытки правительства оживить покойника наталкиваются на противодействие народа, которому хочется завтракать, обедать и ужинать».