К тому времени российская нефтяная промышленность пришла в серьезный упадок, добыча нефти резко снижалась. Отрасль нуждалась в капитальных вложениях. Если бы мы слишком занизили цены на ее продукцию, то в условиях роста остальных цен мы просто погубили бы нефтедобычу, приносящую стране основные валютные доходы. Поэтому важно было найти то оптимальное повышение, которое, с одной стороны, позволило бы нефтяной промышленности за несколько месяцев, пока рост остальных цен не сделает ее убыточной, получить инвестиционные ресурсы и оборотные средства для своего развития, а с другой стороны, смягчило бы общий инфляционный шок, вызванный повышением цен на нефть.
Я собрал тогда очень большую комиссию. В нее вошли ученые из Академии наук, в том числе мои бывшие товарищи по работе, специалисты из Министерства экономики и финансов, из отраслевых министерств, где тоже делались предварительные просчеты. Центральную роль играли, естественно, союзный Госкомитет цен и его российские коллеги. В комиссии были представлены самые разные точки зрения. На одном фланге, например, был председатель союзного Госкомцен Иван Иванович Горбачев, ставший моим самым решительным оппонентом. Он вообще был категорически против решения о либерализации цен. В еще большей степени противился ему заместитель Горбачева Уланов. А на другом фланге был приглашенный для этого обсуждения поляк Марек Домбровский, бывший советник Лешека Бальцеровича – отца шоковой терапии и всей польской реформы, проведенной довольно успешно для страны, находившейся, так же как и мы, в сложном экономическом положении. Домбровский призывал нас не повторять польские ошибки и выступал за полную отмену государственного контроля цен. Его присутствие на этом заседании вызвало, кстати, дикое раздражение госплановцев, которые совершенно не хотели в то время признавать польский опыт. Марека воспринимали чуть ли не как агента ЦРУ. Даже провести его в здание Госплана, где я сам сидел на птичьих правах, стоило мне некоторых усилий.
Помню, тогда я в очередной раз убедился, что многие экономико-математические модели оказываются достаточно бессмысленными, если воспринимать расчеты по ним сугубо механистически, без всякого соотнесения с жизненными реалиями и ограниченными возможностями самих моделей.
Я окончил отделение экономической кибернетики экономического факультета МГУ и всегда был искренним патриотом таких моделей. В академическую бытность много занимался построением различных моделей экономических процессов, в том числе и достаточно масштабных. Одним из главных контраргументов Ивана Ивановича Горбачева против либерализации цен вообще и повышения цен на нефть в частности стали расчеты на основе разработанной в Госкомцен модели межотраслевого типа. Их расчеты показывали, что при росте цен на нефть, например, в пять раз общий рост цен в стране составит семь раз.
На беду Ивана Ивановича, довольно слабо разбиравшегося в модели, результаты расчетов по которой он приводил, я много лет занимался именно межотраслевыми моделями. Написал на эту тему немало серьезных статей, в том числе переведенных за рубежом. Даже встречался с автором первой модели межотраслевого баланса американским ученым российского происхождения Василием Васильевичем Леонтьевым, получившим за ее разработку Нобелевскую премию по экономике. А в 2023 году я даже получил Международную леонтьевскую медаль за вклад в реформирование экономики. Здесь я играл, как говорится, на своем поле. Даже не зная нюансов конкретной модели, в которую так верил Горбачев, я из общего понимания достоинств и слабостей этих моделей объяснил ему, где содержится математический эффект, приводящий к нелепому экономическому результату.
Ссылаясь на свои расчеты, союзный Госкомцен всячески пытался убедить меня, что отпускать цены вообще категорически нельзя, а нужно, во-первых, еще немножко подождать, а во-вторых, поступить, как Павлов, отпустить цены постепенно: на несколько видов товаров цены освободили, подождали, потом продолжили. Но мне было совершенно ясно, что нет ничего хуже двухсекторной экономики, где одни цены свободны, а другие фиксированы. Это влечет за собой постоянный дефицит товаров и постоянное недофинансирование тех секторов экономики, цены на продукцию которых жестко зафиксированы. В этом случае нужно вводить административное распределение товаров, какие-нибудь «карточки покупателя», то есть все то, что уже было в СССР и от чего мы собирались решительно уходить.
Правда, после моей короткой лекции по межотраслевому моделированию и тезиса о необходимости понимать ограниченные возможности моделей, пафос председателя Госкомцен резко снизился.
Должен заметить, что Горбачев и его команда произвели на меня в тот раз какое-то тягостное впечатление. Когда вскоре я принимал решение о назначении руководителя Комитета цен при Минэкономики России, я, в отличие от обычной практики делать ставку на союзных чиновников, выбрал на эту должность председателя российского комитета Лиру Ивановну Розенову. Эта энергичная и дотошная женщина потом служила мне верой и правдой, давая хорошую аналитику по ценам и помогая сдерживать аппетиты естественных монополистов. Правда, в душе она так и осталась патриотом государственного регулирования цен. Сразу после отставки Гайдара в декабре 1992 года, когда нам всем было не до контроля подведомственных организаций, она принесла только что назначенному Виктору Степановичу Черномырдину постановление об административном регулировании рентабельности на некоторые товары, которое он, не очень, видимо, разобравшись в сути, подписал. Последствия такого решения для товарного рынка могли быть печальными. Товары с регулируемыми ценами стали бы исчезать с полок магазинов. В результате энергичного вмешательства Бориса Федорова и оставшихся членов нашей команды, поддержанного президентом Ельциным, злополучное постановление Черномырдин отменил (позднее я расскажу об этом подробнее), а для Леры Ивановны вся история закончилась ликвидацией Комитета цен и концом ее административной карьеры.
К сожалению, в 2009 году в рамках подготовки закона о регулировании торговли в правительстве вновь возникли дискуссии о целесообразности установления максимальной торговой наценки, что кардинально не отличается от административного ограничения рентабельности. Еще одна попытка косвенного регулирования цен была предпринята (идея обсуждается и по сию пору) уже в последнюю пару лет, когда инфляция резко ускорилась. Все-таки мы удивительно любим несколько раз наступать на одни и те же грабли.
Возвращаясь к либерализации цен, отмечу, что в конце концов было принято совершенно правильное решение сохранить государственный контроль над тарифами естественных монополий (регулировать тарифы железной дороги, электроэнергетики, газоснабжения и связи). Мы сохранили тогда также регулирование тарифов на воздушный транспорт. Довольно скоро мы их отпустили, и все прошло безболезненно. Однако поначалу мы очень боялись последствий либерализации тарифов на авиаперевозки.
Начиналась зима. Помню, министр транспорта Виктор Ефимов нас просто запугал прогнозами, что в случае либерализации тарифов Север почти моментально весь вымрет, так как туда можно добираться только самолетами. А поскольку авиаторы в ряде регионов тоже в какой-то степени монополисты (зимой на Севере либо нарты, либо самолеты), то, если мы сейчас отпустим цены, наступит конец. Люди на Север и с Севера из-за цен не доедут.
Конечно, здесь был явный элемент преувеличения, и сейчас можно это вспоминать с юмором, а тогда…
Представьте, что вы собираетесь принять решение, а вам говорят, что там же люди замерзнут, к ним не попадет продовольствие, женщины не смогут рожать, потому что нельзя вывезти рожениц в роддома! Самолеты и вертолеты – это единственное, что связывает северян с Большой землей, а вы хотите отпустить цены на авиаперевозки. Тут действительно возникает ощущение скорого апокалипсиса. Беда в том, что такие устрашающие картины мне рисовали почти по каждой отрасли.
Для меня то совещание было по-настоящему тяжелым психологическим испытанием. Идет финальное обсуждение. Все по нескольку раз высказались, а решать-то мне! Подобные ситуации были, наверное, одним из самых серьезных экзаменов практически для каждого члена нашей, гайдаровской, команды. Мы ведь были пришельцами из академического мира, привыкли сидеть по другую сторону стола, как ученые, консультанты, эксперты. Мы всегда давали советы, делали прогнозы, предлагали варианты. А решать должны были начальственные дяди. На них лежала ответственность. И вот я сам оказался в положении того самого дяди. На собственной шкуре понял, что это такое, когда несколько часов идет обсуждение, да еще на повышенных тонах, как бывает всегда, когда совещание затягивается, а решения все нет и нет. В итоге наступает какой-то момент, когда все «за» и «против» высказаны, аргументы рассмотрены и все два-три десятка человек за огромным госплановским столом поворачиваются в твою сторону: мы всё сказали, теперь тебе решать! В тот раз я сделал долгую, далеко не театральную паузу, набрал в легкие воздуха и сказал по возможности твердым голосом: будет вот так. И будучи законопослушными людьми, все немедленно согласились: раз начальник решил, значит будем освобождать все цены, кроме таких-то.
В итоге тщательной проработки вопроса было принято решение о либерализации 85–90 % цен. Кроме тарифов естественных монополий, сохранялось административное регулирование цен на двенадцать основных видов продуктов питания, на некоторые коммунальные услуги, на ограниченный круг энергоносителей и полуфабрикатов.
Меня потом не раз спрашивали: на основании чего цены на нефть были повышены именно в пять раз? Я отвечал, что мы базировались на расчетах, которые сулили некоторый разумный уровень стабильности и эффективности в нефтедобывающей и нефтеперерабатывающей промышленности при достаточно скромном импульсе для общего роста цен. Но если быть до конца честным, надо признать, что наши прогнозы основывались зачастую на очень условных расчетах. Во многом присутствовал элемент интуиции.
Мы рассчитывали, что на первом этапе цены вырастут в среднем примерно в два-три раза, и, как показала потом жизнь, ошиблись не так сильно. Если вести речь именно о первом скачке, то в январе рост цен составил до 3,5 раза. И это, конечно, было немало, но все же не в десять и не в тридцать раз. И даже Иван Иванович Горбачев с его предсказаниями семикратного роста цен оказался неправ. Думаю, столь успешный результат был достигнут еще и потому, что мы закладывали в бюджет рост цен всего вдвое, сознательно занижая так называемый эффект инфляционных ожиданий, который в неустойчивой экономике и при высокой инфляции сам по себе играет роль очень мощного инфляционного фактора. Особенно это было важно на первом этапе реформирования экономики, когда еще не начали действовать ограничения со стороны спроса. В принципе, вначале люди еще не понимали, что такое свободная цена. Если вы в таких условиях заложите в свои бюджетные расходы рост цен в четыре раза, они и вырастут в четыре раза, потому что все – и производители, и торговля, и население, и бюджетная сфера – будут ориентироваться на такой уровень. Именно его они и будут закладывать в своих проектировках, учитывать при назначении цен на свою продукцию и при формировании потребительского поведения. И даже если реальное состояние рынка, соотношение платежеспособного спроса и предложения будут обусловливать рост цен всего в полтора раза, люди будут априори закладывать в свое поведение четырехкратное повышение, что само по себе будет толкать цены вверх.
Конечно, наиболее дискуссионным вопросом были цены на нефть. Как я уже сказал, правительство тогда не решилось освободить их, опасаясь серьезных последствий для российской промышленности. Наступили бы они или нет, теперь можно только гадать, а история, как известно, не терпит сослагательного наклонения. Думаю, что, если бы наша политика жестких финансовых ограничений продолжалась не четыре месяца, после чего начался откат, а намного дольше, можно было бы отпустить цены на нефть с самого начала. Скорее всего, в этом случае катастрофического скачка цен не было бы.
Здесь, несомненно, сыграли свою роль политические и психологические факторы. У правительства был очень низкий уровень устойчивости. В решающей степени он определялся поддержкой президента Ельцина. Любой серьезный катаклизм на первом этапе реформ мог смести правительство в самом начале и поставить жирный крест на всей программе реформ.
Впрочем, и после ухода нашей команды правительство еще некоторое время не решалось полностью отпустить на свободу цены на все энергоносители. Это была закамуфлированная форма поддержки убыточных предприятий. Потенциальных банкротов можно субсидировать напрямую, а можно просто сохранять для них льготные цены. В пользу варианта немедленного отпуска цен на нефть говорит тот факт, что внутренние цены на нефть у нас росли не быстрее других цен, а иногда даже несколько медленнее. Скажем, цены на металлы росли гораздо быстрее и очень скоро вышли на мировой или близкий к нему уровень, что послужило причиной кризиса в металлопотребляющих отраслях, да и в самой металлургической промышленности. Правительство через некоторое время пошло на снижение экспортных пошлин на металлы, иначе их экспорт был бы нерентабелен, как, кстати, и экспорт угля. Но в итоге именно металлургия достаточно скоро восстановила свой экспортный потенциал и многие годы увеличивала его. Ныне металлургия – одна из ключевых экспортных отраслей России.
Противодействие союзных республик и финансовый развод с ними
Проект президентского указа о либерализации цен был подготовлен нами уже 15 ноября, а постановление правительства – еще через пару недель. Мы работали быстро. Предполагалось объявить о либерализации цен с 1 декабря 1991 года. Но президент и правительство столкнулись с очень жестким противостоянием других советских республик. Конечно, они были страшно испуганы и не понимали до конца, что же мы в действительности собираемся делать. Поэтому предпринимали разные политические шаги и демарши, чтобы как можно дольше отсрочить это решение. Хотя по большому счету было совершенно непонятно, зачем им это нужно. Страшно? Конечно. Но поскольку Россия уже приняла решение, то все попытки отсрочки не имели никакого смысла. Как говорится, перед смертью не надышишься. Что-то сделать за две недели они все равно не могли. Нужно было смириться даже с тем, что фактически мы их выталкивали на создание собственной валюты.
Я вспоминаю один забавный эпизод, произошедший на Старой площади перед началом какого-то заседания. Я прохаживался в ожидании возле кабинета Гайдара, а за мной хвостом увивался замминистра экономики Украины и нервно допытывался: «Что вы делаете? Объясните, как все будет, как вы намереваетесь это делать. Или, может быть, вы не будете этого делать?» (Речь шла об освобождении цен.) Понимая, что объяснять ему на бегу все наши подходы было бессмысленно, я в конце концов ответил довольно резко. Сказал что-то типа: сейчас отстань, а будет готово постановление правительства, я его тебе лично подарю.
Кстати, изначально нашей программой предусматривалось на переходном этапе просто сделать надпечатки на советских купюрах: «российский рубль», «украинский рубль», «белорусский рубль» и так далее, чтобы разделить финансовую систему Союза и заставить республики ввести какие-то собственные деньги. Конечно, это был очень примитивный и наивный вариант. И когда Украина через некоторое время ввела свои купоны – «для защиты внутреннего рынка», – мы просто перекрестились. Потому что, пока они продолжали пользоваться советскими деньгами, они могли эмитировать рубли в любом количестве и были для нас совершенно неподконтрольными. В части наличных денег мы их лимитировали, взяв в свои руки Гознак, но безнал находился в их руках точно так же, как и в наших. Уже значительно позже, в середине 1992 года, мы сумели ввести в контролируемое русло и безналичные расчеты, а сначала республики довольно здорово повышали общий инфляционный потенциал тем, что эмитировали формально советские, а фактически уже российские рубли. Поэтому перед нами стояла задача как можно скорее вытолкнуть их на собственную валюту. Для республик эта мера была крайне болезненной, но для России – единственной возможностью закрыть тот самый инфляционный кран, о котором я уже говорил.
Здесь, конечно, имело значение, кого в первую очередь нужно было выталкивать из рубля, а кого во вторую. Если эмиссия рублей со стороны Армении не так сильно подрывала реформаторские усилия нового российского правительства, то эмиссия со стороны Украины, Беларуси или Казахстана, с их большими масштабами экономики и денежного обращения, наносила России существенный урон.
Долгое время нам не удавалось расстаться в полной мере. Цель была достигнута только после отмены хождения советских рублей в России. В середине 1992 года мы перестали давать республикам наличность. Было принято также решение не пропускать безналичные платежи, превышающие величину остатка на корсчете центробанков республик в ЦБ России или в соответствующих коммерческих банках. Тем самым был разделен безналичный оборот и в итоге полностью разделены денежные системы бывших советских республик.
В результате нажима республик на Ельцина нам пришлось вначале перенести дату освобождения цен на 16 декабря, а потом отсрочить ее еще на полмесяца. Окончательный срок был определен как 2 января 1992 года. Сами же документы по либерализации цен, разумеется, были приняты раньше. Президентский указ «О мерах по либерализации цен» был подписан 3 декабря, а знаменитое 55-е постановление правительства, конкретизировавшее его, было выпущено 19 декабря 1991 года.
Последний месяц 1991 года был крайне тяжелым для всех. Страна мучилась, часами простаивая в очередях за самым необходимым: за молоком, мясом, хлебом. Люди метались по опустевшим магазинам в унизительных попытках как-то отоварить добытые в ЖЭКах талоны на масло, крупу, сахар, водку. Мы же судорожно, из последних сил старались мобилизовать хоть какие-то резервы, которые можно было выбросить на прилавки, чтобы хоть как-то успокоить задерганных тотальным дефицитом людей. Все было на пределе.
В общем, медлить с освобождением цен больше было некуда. В стране шел полный развал потребительского рынка, нарастал ажиотаж с закупками впрок. Не было реальной возможности пресечь накопление товаров работниками торговли, которые в подсобках, на складах и базах утаивали все что можно, рассчитывая в сложившейся ситуации нагреть руки. Кое-как, конечно, с ними боролись. С помощью торговых инспекций и всяких общественных комиссий некоторую часть припасаемых товаров удавалось вернуть на прилавок, но существенных изменений в ситуацию это не вносило. Да и особого смысла, если признаться честно, в этих усилиях мы не видели. Поскольку принципиальное решение об освобождении цен было принято, а развал потребительского рынка стал уже реальностью, такое накопление товаров позволяло надеяться на то, что после либерализации цен оно хотя бы в некоторой мере сдержит их рост.
Страна учится жить со свободными ценами