Млечный Путь, 21 век, No 3(44), 2023: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В любой из старых советских энциклопедий можно прочесть, что Александр Богданов, старый большевик и философ-эмпириокритик, один из создателей и вождей Пролеткульта, был основателем существующего поныне Института переливания крови (организацию этого института поддержали, помимо наркома здравоохранения Н. Семашко, генсек ЦК Сталин и главный идеолог партии - Бухарин). Богданов погиб в результате неудачного биологического эксперимента, поставленного на самом себе.

Сведения энциклопедические ничего особенного не содержат. В частности, не говорится о том, какими причинами руководствовались Богданов и его покровители для создания Института переливания крови и каковы были цели ставившихся Богдановым опытов (последний такой опыт, завершившийся трагически, отнюдь не был единственным). Но вот что писал он сам в 1923 году:

"Благодаря исследованиям английских и американских врачей, делавших многие тысячи операций переливания крови, стала практически осуществима моя старая мечта об опытах развития жизненной энергии путем "физиологического коллективизма", обмена крови между людьми, укрепляющего каждый организм по линии его слабости. И новые данные подтверждают вероятность такого решения".

"Физиологический коллективизм" - такая же химера, что и "труд как потребность организма". Михаил Одесский в статье "Миф о вампире и социал-демократия" пишет:

"В качестве конечной цели идеолог "физиологического коллективизма" рассчитывал связать узами "кровного родства" все человечество. Но поскольку, по его убеждению, коллективистский строй в России, несмотря на победу большевиков, все-таки не был создан, объективные условия для полной реализации спасительной методики отсутствовали. "В нашу эпоху господствует культура индивидуалистическая; ее атмосфера неблагоприятна для нашего метода и точки зрения, лежащей в его основе. Трудовой коллективизм, их истинная почва, еще только пробивается к жизни. Когда он победит, тогда будут устранены трудности и препятствия, стоящие теперь на пути коллективизма физиологического, тогда наступит его расцвет"".

Выведение нового человека, человека будущего, шло в Советской России рука об руку с поисками телесного бессмертия. В первую очередь, с идеями Николая Федорова о грядущем всеобщем воскрешении (т.н. "Философия Общего Дела", сторонником и пропагандистом которой был и К. Э. Циолковский), о возможности "воспитания" у биологического организма (в т. ч., разумеется, и человеческого) не свойственных ему особенностей. И, конечно же, с поисками возможности привития, а затем закрепления приобретенных качеств на генетическом уровне.

И точно так же, рука об руку, шли фантастичность представлений об устройстве грядущего общества и фантастичность представлений о природе человека. В обоих случаях, слово "фантастичность" можно заменить на "идеалистичность". Сами же советские утописты вместо него использовали слово "научность".

Впрочем, все вышесказанное - лишь необходимая преамбула. Меня куда больше интересовало - и интересует - отражение утопических "научных" представлений в советской же литературе. Какими рисовались Царство Божие на земле и его обитатели советским писателям - вплоть до последнего этапа существования "Утопии во власти": именно так историки М. Геллер и А. Некрич назвали книгу свою об истории Советского Союза.

В прежние времена, начиная с Античности и вплоть до Эпохи Просвещения, для описания идеального общества авторы помещали его на каком-то отдаленном острове (от Атлантиды до Утопии), либо в экзотических (а то и откровенно сказочных) на тот момент регионах. Например, у евреев утопическое царство царя Йосефа оказывалось где-то в Азии за рекой Самбатион, непреодолимой в будни (стихала она только по субботам, когда евреям нельзя было ее перейти), а Шамбала буддистов располагалась в неприступных Гималаях. Короче, в тридевятом царстве, в тридесятом государстве, за глубокими морями, за высокими горами. Потому и литературные формы тут были соответствующие - либо сказочные "народные" романы, либо "романы путешествий". К последним относятся сочинения Томаса Мора, Томмазо Кампанеллы, Френсиса Бэкона, Джонатана Свифта и прочих мыслителей и писателей. Тут, возможно, уместно отметить, что Свифт помещает на неведомые острова не только идеальное общество, как, например, Бробдингнег - царство могучих и благородных великанов, управляемых классическим просвещенным монархом. На неизвестном острове в Индийском океане, вблизи Мадагаскара лежит и земля разумных лошадей, хуинэмов. Именно так. Да простят меня читатели за въедливость, но только изобретенное замечательным переводчиком А. Франковским слово "гуигнгм" в природе, а равно в тексте Свифта, не существует. Слово "houyhnhnm" по-русски читается именно так, как я указал, и не иначе - ["hwinəm]. Да, для русского уха - нецензурно, что делать...

Многие читатели уверены в том, что Свифт противопоставляет благородных хуинэмов мерзким людям йеху. Его даже, по этому поводу, обвиняли в мизантропии. Между тем, четвертое путешествие Лемюэля Гулливера - тонкая, но от того не менее едкая сатира на современные писателю утопии, на призывы "назад к природе", на восхищение всепоглощающим "природным" рационализмом. Достаточно вспомнить, как, например, хуинэмы (ну, хорошо, разумные лошади) относятся к другим обитателям своего острова. Например, ослиным мясом кормят йеху:

"Гнедой лошак подал мне какой-то корень, взяв его между копытом и бабкой <...>, я взял его и <...> возвратил ему; тогда он принес из хлева йеху кусок ослиного мяса, но от него шел такой противный запах <...> лошак бросил мясо йеху, и животное с жадностью сожрало его". Джонатан Свифт. Путешествия Гулливера, пер. А. Франковского. Кстати, так и не понял я, почему и А. А. Франковский, и Б. М. Энгельгардт перевели слово "nag" ("кляча", "пони") как "лошак", ведь лошак - это гибрид жеребца и ослицы! Иными словами - оба переводчика воспринимали ослов как существ, столь же разумных, что и лошади - ведь жеребцы, выходит, даже могли иной раз выбрать ослиц в сексуальные партнерши! И тогда всё еще интереснее. Хотя, скорее всего, речь у Свифта идет именно о пони - низкорослой рабочей лошадке.

Да, а молодых йеху убивают, чтобы их шкуры использовать при строительстве жилищ. И самому Гулливеру хуинэмы их присылают для строительства парусной лодки:

"...Я соорудил нечто вроде индейской пироги, только гораздо более крупных размеров, и покрыл ее шкурами йеху, крепко сшитыми одна с другой пеньковыми нитками моего собственного изготовления. Парус точно так же я сделал из шкур упомянутых животных, выбрав для этого те, что принадлежали самым молодым из них, так как шкуры старых йеху были слишком грубыми и толстыми..."

Собственно говоря, и история взаимоотношений тех самых йеху, то бишь, одичавших людей, и разумных, рационально мыслящих лошадей в интерпретации Свифта содержит немало двусмысленностей:

"...Йеху не всегда существовали в стране, но много лет тому назад на одной горе завелась пара этих животных <...> эта пара начала размножаться, и ее потомство скоро стало так многочисленно, что наводнило и загадило всю страну; что для избавления от этого бедствия гуигнгнмы устроили генеральную облаву, в результате которой им удалось оцепить все стадо этих тварей; истребив взрослых, гуигнгнмы забрали каждый по два детеныша, поместили их в хлевах и приручили, насколько вообще может быть приручено столь дикое животное; им удалось научить их таскать и возить тяжести.

<...>

Гуигнгнмы поступили крайне неблагоразумно, задумав приручить еху и оставив в пренебрежении ослов, красивых, нетребовательных животных, более смирных и добронравных, не издающих дурного запаха и вместе с тем достаточно сильных, хотя и уступающих йеху в ловкости; правда, крик их не очень приятен, но все же он гораздо выносимее ужасного воя йеху..."

Рациональная жестокость разумных лошадей, очевидно, и превратила потомков зверски истребленных дикарей-йеху в злейших и "неприручаемых" врагов. Правда, утилизируют они при этом мясо не йеху, а послушных, покладистых и, похоже, тоже разумных ослов. Шкуры - другое дело, шкуры используются человеческие (бр-р...), причем не состарившихся и умерших естественной смертью йеху, а вполне здоровых и сильных. Которых, очевидно, разумные и благородные хуинэмы (или, по их приказу, подручные ослы) вполне рационально забивают копытами. Словом, четвертая часть "Путешествий Гулливера", как и остальные три, отнюдь не утопия (как писали некоторые литературоведы), - но такая же сатира. В чем-то даже более едкая и злая.

Впрочем, книга Джонатана Свифта и история ее переводов на русский язык заслуживает отдельного и очень обстоятельного разговора. Здесь же я хочу лишь заметить, что не только утопии, но и антиутопии XVIII - XIX веков оказывались расположенными на отдаленных экзотических островах. В самом деле, где же еще можно было их расположить? Разве что на Луне - куда и отправил своего героя еще один автор, французский философ и поэт Сирано де Бержерак, написавший книгу "Иной свет или Государства и империи Луны". Но это, скорее, исключение из общих правил.

Разумеется, все тогдашние авторы находили вполне логичные по своим временам объяснения и того, как их герои попали в описываемые общества, и того, почему для других путь может оказаться непреодолимым.

Например, Томас Мор извиняется перед воображаемым собеседником за то, что не спросил у некоего Рафаэля, как именно тот оказался на острове Утопия:

" ...Ни нам не пришло в голову спросить, ни ему - сказать, в какой части Нового Света расположена Утопия..."

Мореход в трактате-романе Кампанеллы сообщает собеседнику:

"Я уже рассказывал тебе о своем кругосветном путешествии, во время которого попал я в конце концов на Тапробану, где был вынужден сойти на берег. Там, опасаясь туземцев, укрылся я в лесу; когда же я наконец из него выбрался, очутился я на широкой равнине, лежащей как раз на экваторе".

Фрэнсис Бэкон в "Новой Атлантиде":

"...Ввечеру следующего дня показалось с севера как бы густое облако, вселившее в нас некоторую надежду на землю; ибо мы знали, что эта часть Южного моря совершенно не исследована, и тут могли оказаться острова и материки, дотоле неизвестные". Кстати, к этому сочинению я еще вернусь в дальнейшем; сейчас заметим лишь, что утопии помещали и в Новом Свете, и в Индийском океане, и, кажется, даже в районе Северного полюса.

Последним в ряду утопических обществ, существующих бок о бок с современными, но в далеких странах, стал Гелиополис, описанный писателем Николаосом Риникосом в романе "Агност в Гелиополисе".

Разумеется, это шутка. Вот так - "Агност в Гелиополисе" - могла бы называться книга, которую когда-то прочитали все (ну, или почти все) советские дети. Так могла бы называться эта повесть, если бы автор ее жил в Греции (лучше - в Древней Греции, в Элладе), а звали бы его, в самом деле, Николаос Риникос, а вовсе не... Николай Носов. Поскольку "Агност в Гелиополисе" можно перевести на русский язык как "Незнайка в Городе Солнца" (ну, или в Солнечном городе), а Николаос Риникос - Николай Носов, поскольку Риникос (ρινικός) по-гречески "Носовой", а имя Николай (Νῑκόλαος) вообще имеет греческое происхождение. Обозначает, кстати, "Побеждающий народ".

Да, это, шутка.

Но не совсем.