Взгляд Медузы: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

На маленьком столике все для чаепития на одного человека. На дне чашки остатки чая, на блюдце песчинки сахара, на лаковый поднос пролилась капля молока, его пьет муха. К запаху яблок и груш примешивается пряный аромат темных роз, которые стоят в фаянсовой вазе и свешиваются над столиком. Время от времени с какого-нибудь цветка томно опадает лепесток. Свет проникает в венчики роз и придает чуть-чуть розоватый оттенок пурпуру лепестков. Те же, что опали, сперва кажутся бордовыми, увядая, они темнеют и в конце концов становятся цвета засохшей крови. Иногда из розы выпадает пчела. Чувственный, сладострастный цветок, в котором насекомое обрело смерть, осыпается, слой за слоем сбрасывает лепестки. Роза очень недолговечная гробница.

Тельце легкое и белесое, как соломинка, лежит среди лиловатых лоскутьев бывшей розы. В общее забвение канули и останки, и гробница. Роза со всеми своими многочисленными складками, пластами, изгибами, набухшими темнотой и тенью, со своими тайниками, хранящими благоухание и сладость, с сердцевиной, которая словно бы отстой света, теперь кажется обетованием памяти, ибо в ней — и бездонность, и излучины памяти. Но обетование это лживо. Розу ничуть не заботит, что она есть, а еще меньше, чем она была. Роза растет, становится бутоном, расцветает, открывает свое сердце ветру, что несет ее благоухание вдаль, солнцу, заливающему ее сиянием, насекомым, которые слетаются к ней, пляшут над нею, пьянея от ее запаха. Беззаботная роза творит труд красоты, даря всем радость. А потом с такой же поразительной беспечностью она позволяет ветру выпить, похитить ее аромат и увядает под солнцем, и блекнет под дождями, а насекомые покидают ее либо умирают у ее сердца. И тогда приходит забвение, воплощением, которого она стала. Роза, облетевшая, переставшая быть розой, вонзается тонким своим стеблем в пустоту. Остаются лишь твердые, почти черные шипы, словно закаменелые наросты боли, ярости, горечи. И роза обретает сухую скудость и обнаженную безразличность забвения.

Свет проникает в толщу тканей — в тяжелый атлас двойных гардин, в узорчатую обивку кресел, в лоснящийся бархат подушек, разбросанных на покрытом кашемировой накидкой диване. Все ткани в этой гостиной охристого, оранжевого, коричневого либо орехового цвета. Свет от соприкосновения с этими землистыми цветами приглушается и рождает в складках занавесок коричневатые тени. От его дремотности комната как бы цепенеет. И женщина, что лежит на диване среди разбросанных подушек, так же недвижна, как все вокруг. Она лежит на спине, скрестив ноги, положив руки под голову. Глаза открыты, они вперились в какую-то незримую точку в пространстве. Свет обволакивает женщину, бросает ей на лоб темно-золотистый отблеск, придает волосам оттенок палых листьев.

Грудь женщины медленно и мерно вздымается, но ее дыхания не слышно. Ни один мускул тела не дрогнет, губы сомкнуты, лицо гладкое и застывшее, словно маска, веки недвижны. Она не спит, она сновидит. Но сновидит необычно. Сновидит целеустремленно, настойчиво, сновидит, как некогда сновидела весталка в священном полумраке храма — сердце пылает, сознание обострено, желание настороже.

Легенда

Да, женщина, лежащая на диване в гостиной, не просто сновидит — это магический акт, именуемый «сновиденье-реальность». Несколько лет назад Алоиза Добинье случайно прочитала книжку, которая оставила странный след в ее душе, постоянно устремленной к воспоминаниям о первом муже, погибшем на войне. То был роман Джорджа Дюморье «Питер Иббетсон». Иббетсон, защищая собственную жизнь, а также священную память своих родителей, вынужден был совершить преступление и был осужден на пожизненное заключение, отчего оказался навсегда разлучен с очаровательной герцогиней Тауэр, которую он любил. Однако их любовь была так сильна, что тюремные стены не стали для нее преградой, и она восторжествовала над слепым роком.

Их великая любовь не только преодолела стены, более того, она совершенно свободно перемещалась во времени и пространстве. Все благодаря дивным дарам некоего чародея-пастуха — «сновидению-реальности». Мери, герцогиня Тауэр, научила этому искусству своего несчастного возлюбленного. Сама же она узнала тайну этого искусства от отца; старик-отец передал его по наследству дочери, чтобы помочь ей перенести все беды и горести, которые жизнь готовит смертным, наделенным слишком чувствительным сердцем. «Спать всегда нужно только на спине, положив сложенные руки под голову и скрестив ноги — правая лежит на левой, если только вы не левша; ни на мгновение нельзя прекращать думать о том, где вы хотите оказаться во сне, после того как заснете; во сне нельзя ни на секунду забывать, где вы находитесь и кем станете, когда проснетесь. Вы должны соединять сновидение и реальность. Не забывайте об этом!»

Благодаря такой аскезе мысли, которая должна сочетать абсолютно четкое осознание настоящего с кропотливейшей и точной работой памяти, становится возможным воссоздание в малейших подробностях прошлого, каким оно было в действительности. И любовь Питера Иббетсона и Мери, дабы реализоваться, использовала все тайные ухищрения сновидения-реальности. Оба они ежедневно, а точнее еженощно, проживают свою страсть через прошлое, которое они постоянно посещают и исследуют. Они без конца раздваиваются, выходят из собственных тел и незримым шагом вступают в сады и салоны своего давнего былого, где, оставаясь взрослыми, встречают друг друга детьми. Питер Иббетсон и герцогиня Тауэр, держась за руки, проходят среди нетронутых декораций своего счастливого прошлого, вступая в неощутимый контакт с детьми, которыми они были и которых в ту пору звали Жожо Паскье и Мимси Сераскье.

Жизнь не только разлучила этих влюбленных детей, она похитила у них имена. Но теперь благодаря магии сновидения-реальности все возвратилось, все обретено вновь — даже прозвища, которыми они называли друг друга во время игр: прелестный принц и фея Тарарабум. Встречи этих двух существ, принадлежащих к той же породе, что и Тристан с Изольдой, свершаются в бесконечности, в кулисах времени. Время для них — арена, где соединяются их вечное прошлое и настоящее. Ибо любовь их мечена печатью вечности. Сновидение-реальность — это волшебный ключ, который незримо для остальных открывает им безграничные просторы их любви.

И вот этот ключ возвышеннейшего сна Алоиза пытается найти и повернуть в своем сердце.

Ибо сердце ее — сердце матери — в тревоге. Прошло уже два месяца с того летнего утра, когда в огороде обнаружили бесчувственного Фердинана. Бесчувственность его выглядела совершенно противоестественной, похоже было на то, что кто-то навел на Фердинана порчу. Потому что он так и не пришел в себя: его нашли в то августовское утро без сознания, и вот сейчас, в этот октябрьский вечер, он по-прежнему лежит все в том же состоянии в своей затемненной комнате. Лежит у себя на кровати бесчувственный, ни на что не реагирует. Глаза его широко раскрыты и без всякого выражения уставились в пустоту. То взгляд слепого или же находящегося в состоянии галлюцинации. Поначалу его доставили в больницу, но после трех недель наблюдения, анализов, рентгеноскопии и попыток лечения врачи признали свое полное бессилие перед поразившим его недугом и сложили с себя всякую ответственность. Дышал он нормально, сердце работало, ни в одном органе не было обнаружено никакого заболевания или дефекта. А если и был какой-нибудь дефект, то коренился он вовсе не в теле: оно функционировало, да, разумеется, в замедленном ритме, но, в общем, как здоровое. Нет, заболевание следовало искать не в нем, а где-то в сфере сознания, воли, чувств. В сфере подсознания, говорили одни; в сфере духовного, говорили другие. Но то были сферы, куда никому до сих пор не удавалось проникнуть, поскольку никто не смог найти туда дорогу. Фердинан был поражен мгновенно, не успев даже позвать на помощь, и с тех пор оставался недвижен и нем. Он ни на что не реагировал, казалось, все чувства в нем угасли. Словно то, что составляло его личность и жило в этом красивом молодом теле, внезапно исчезло, рассеялось. Дух Фердинана сбросил с себя его тело, как сбрасывают одежду. Но никто не мог понять, почему и как произошло это исчезновение, и никто не знал, куда скрылся дух из тела Фердинана.

Потому что так оно и было: под воздействием какого-то таинственного импульса Фердинан покинул свое тело. Стремительно вырвался из собственной телесной оболочки, оставив ее, еще живую, лежать на земле. Время шло, а дух Фердинана не возвращался; телесная же оболочка продолжала жить, но жизнью, скорей, инфузорий или полипов, нежели человека. И оставалась совершенно безучастной к упорным стараниям, которые предпринимались, чтобы поддерживать ее жизнедеятельность.

Врачи были способны лишь обеспечивать эту жизнедеятельность, а поскольку телесная оболочка принадлежала человеку молодому и крепкому, несмотря на злоупотребление спиртными напитками, что часто позволял себе Фердинан, подобное растительное существование могло затянуться надолго. Психиатры недоуменно пожимали плечами, топчась вокруг этого больного, безмолвного и недвижного, как мумия. Видя полную беспомощность врачей, Алоиза пришла в ярость и потребовала перевезти сына под родной кров. Фердинана положили в его комнате, «чтобы, — как сказала она, — когда к моему сыну вернется сознание, он увидел знакомую комнату, знакомые стены и меня, бодрствующую рядом с ним». Дважды в день к Фердинану приходила медсестра, три раза в неделю врач. В комнате было все необходимое медицинское оборудование. Капельницы, зонды, уколы обеспечивали питание и удаление продуктов жизнедеятельности этой мумии.

Алоиза, пребывавшая в полнейшей растерянности, искала помощи как у священников, так и у специалистов по сниманию сглаза; амулеты и талисманы, крестики и статуэтки Пресвятой Девы соседствовали с медицинским оборудованием. И хотя ни одному из колдунов, приходивших осматривать Фердинана, не удалось установить того, кто навел на него порчу, все они были единодушны во мнении, что сын Алоизы стал жертвой сглаза. Единственно они могли утверждать, что наведший порчу обладал огромной силой и что его зловещий черный глаз проник в самые-самые глубины души Фердинана, свершая свое губительное воздействие. До сей поры ни один из специалистов по наведению и снятию порчи, которых Алоиза приглашала к сыну, не сумел искоренить, расколдовать этот вредоносный черный глаз, хотя они и были в состоянии оценить его исключительную силу и цепкость.

После подобного открытия Алоиза полностью порвала с рациональным; точней сказать, подчинила разум, мысль, память единственному контролю — жестокому контролю интуиции. Она внушила себе, что обладает неимоверно сильной интуицией, присущей предсказателям, и, укрепившись в этом убеждении, которое заменяло ей надежду, обследовала свои воспоминания, ощущения и впечатления, сны и мельчайшие мысли, подобно тому как генерал проводит смотр войскам, готовым к бою, как полководец обследует все складки и неровности местности, где будет дано сражение. Оставалось только узнать, откуда появится враг.

Сильней всего Алоиза подозревала женщин. Только женщина способна на такую жестокость. Но какая именно повинна в этом? Однако виноват мог быть и обманутый муж, а может, и не обманутый, а просто позавидовавший красоте Фердинана. Подозреваемых обоего пола оказалось без счета, Алоиза просто терялось, так их было много.

Но, судорожно и бессистемно исследуя память, переходя от предположения к предположению, роясь в самых потаенных закоулках мозга, она в конце концов наткнулась на воспоминание о некогда прочитанной книге. О романе Джорджа Дюморье. Воспоминание вроде и ничего не значащее, не дающее никакого прямого указания, но тем не менее то был некий шанс. Ибо при всей кажущейся фантастичности искусства сновидения-реальности в нем все-таки крылась какая-то доля истины, возможность, пусть даже самая ничтожная, достичь цели. Поскольку сновидение-реальность является методом, своеобразной аскезой, позволяющей всецело и полностью разжечь свет памяти. И даже более того — парапсихологическое пространство, покоренное этим методом, позволяет осуществлять передачу и синтез мыслей. И Алоиза убедила себя, что если она сможет достичь состояния сновидения-реальности, то ей, вне всяких сомнений, удастся повстречать блуждающий дух сына и она сумеет вместе с ним пройти по всему его прошлому от самого раннего до совсем недавнего, чтобы обнаружить того, кто своим черным глазом удерживает Фердинана в преддверии смерти, и, естественно, снять порчу и спасти несчастного.

Алоиза читала и перечитывала роман и в конце концов запомнила наизусть целые страницы. «Без всяких усилий, без каких-либо помех и препятствий я оказался у ограды аллеи.

Розовая и белая жимолость, сирень и альпийский ракитник были в полном цвету, солнце золотило их. Ласковый воздух летнего дня, напоенный ароматами, казался живым, так он был пронизан жужжанием насекомых и щебетом птиц.

Я чуть ли не заплакал от радости, вновь обретя землю моих реальных сновидений».

Но Алоизе пока еще не была дарована возможность заплакать от радости. Вот уже больше месяца она усердствовала в постижении искусства сновидения-реальности, но так и не смогла выйти из стадии смутных воспоминаний. Ежедневно во второй половине дня она запиралась в гостиной, смежной с комнатой, где лежал ее сын, укладывалась на диван, который специально для этого велела перенести из комнаты Люси, со всей тщательностью принимала позу, описанную Джорджем Дюморье, и ждала. Ждала, как Иббетсон, «восторга пробуждения» в реальном сновидении. Но сколько она ни старалась «зафиксировать напряженным и постоянным усилием воли точку пространства и времени, которую могла достичь ее память», ей ни разу не удавалось пробудиться в каком-то определенном месте. Слишком она была нервной, слишком исполненной страхов, чтобы суметь, как это требовалось, направить и закрепить внимание. Ей не удавалось даже выбрать определенное воспоминание; стоило ей остановиться на каком-то одном, как тут же в голове начинал кружить рой других образов. Она одновременно шла по следам и Виктора, и Фердинана и в своем беспорядочном поиске сталкивалась с разными другими персонажами — Иасинтом, Люси и даже со множеством живых и уже умерших родственников. Ее мысли были заражены какой-то паразитической мошкарой, и чем яростней Алоиза негодовала на этих навязчивых персонажей, тем больше рассеивалось ее внимание. А вскоре она начинала чувствовать, что ноги затекли, в руках мурашки, колет в боку, виски стискивает мигрень. Однако она с героизмом безнадежности часами оставалась в той же позе. Прерывала она это свое лежание только к вечеру, когда приходила медсестра. И каждый вечер вставала разбитая, угрюмая, усталая. Нет, конечно, Фердинан появлялся во время этих ее занятий сновидчеством, но наподобие блуждающего огонька, который мечется во все стороны, пропадает, а потом появляется совсем в другом месте и выглядит совсем по-другому. Образы, возникавшие у нее в мозгу, были беспорядочны и прихотливы; она так и не смогла управлять своей памятью.

Напротив, это память управляла ею. Алоиза не была способна думать о взрослом Фердинане, без того чтобы не объединять его с Виктором. Он, бывший и оставшийся даже после смерти ее единственной любовью, неизменно являлся ей. Она видела его как бы мгновенными вспышками — кусочек лица, взгляд, улыбку, жест. Иногда ей даже казалось, будто она слышит его голос, на миг ощущает запах его кожи. Более четверти века Алоиза создавала культ своего первого мужа, но теперь он постепенно стал сходить с тех заоблачных высот, на которые она его вознесла, и обретал понемногу плотскую весомость и осязаемость. Да, идол обрел плоть и кровь, запах обрел жизнь, облик. Виктор отбросил маску героя, и Алоиза увидела его лицо — лицо возлюбленного. Он возвращался к ней сквозь лабиринты хаотических грез, в которых она беспрерывно блуждала, возвращался, даруя свое тело, тело любовника. Тело, исчезнувшее на войне и теперь возродившееся. И тело это было по-прежнему — как некогда — желанным.

Так что сновидение-реальность приняло отнюдь не то направление, какое хотела ему придать Алоиза. Она никак не могла слиться с беглым духом сына. Нет, сына она иногда видела — то маленьким мальчиком, то подростком, то грудным младенцем. Но с бегом дней она все упорней устремлялась к исчезнувшему телу Виктора. Порой Алоиза пыталась бороться с неверной ориентацией памяти, с этой вольностью и отклонениями мысли, старалась переключить внимание на сына, нуждавшегося в незамедлительном спасении от беды, в которой он оказался. Но ее грезы-сновидения упрямо следовали своими извилистыми путями и неизменно приводили ее к Виктору. К такому желанному телу Виктора.

А дни шли. Сентябрь с его красноватыми отсветами, пением птиц, готовых к отлету, теплыми и благоуханными вечерами сменился октябрем. Оголились деревья, увяли последние розы, вечера стали сырыми и холодными, а над прудами, накрытыми лиловыми и коричневатыми шапками тумана, звучал хриплый рев самцов оленей и косуль. Дни шли, становясь все короче, и ритм им задавали холодные дожди. Фердинан лежал на своей кровати, не ощущая ни окружающего мира, ни самого себя; длинная мумия, обтянутая мертвенно-бледной кожей. Сердце его билось с регулярностью маятника, но билось лишь по привычке и гнало по телу кровь, медлительную и холодную, как у существ, впавших в зимнюю спячку. Дни и ночи Алоизы теперь вращались вокруг этого бесчувственного, недвижного тела. Она нигде не бывала и лишь перемещалась из своей комнаты в комнату Фердинана — через гостиную, превращенную в волшебный фонарь. Она изнуряла себя сеансами сновидения-реальности, но сновидения неизменно приводили ее туда, куда она вовсе не хотела идти. Сны противились любым навязанным установкам, вели себя, как им хотелось, открывали такие фрагменты прошлого, которые Алоиза давно уже схоронила в самых дальних тайниках, боясь, что они могут заставить ее страдать. Уже давным-давно она облагородила, вызолотила, вознесла на пьедестал память о Викторе, лишила плотскости любовь, что связывала их, идеализировала тело исчезнувшего супруга. И вот это эфирное тело сошло с постамента, на который Алоиза его возвела, спустилось на запутанные дороги сновидения-реальности, возвратилось после четвертьвекового отсутствия. И возвратилось таким, каким было до ухода Виктора на фронт, где смерть похитила его так внезапно, что оно мгновенно исчезло.

Оно вернулось, требуя принадлежащее ему по праву, требуя справедливости; ведь Алоиза же, сама того не ведая, сделалась сообщницей похитительницы-смерти, распылившей тело Виктора. Свой траур она воздвигла, как гигантское знамя на краю зияющего провала, что открылся после исчезновения Виктора, окружила возникшую пустоту своей скорбью. И скорбь ее, дабы обрести возможность утоления, возможность бежать от чудовищной картины той грязи, в которой растворился Виктор, вынуждена была оторваться от земли и устремляться ко все более возвышенным пределам с изысканностью белого вьюнка-ипомеи. Алоиза исполняла траур по своему идеальному супругу с исключительным достоинством. Она даже принесла в жертву собственное тело: изгнала из него желание и запретило ему наслаждение. И, согласившись после долгих лет вдовства выйти замуж за Иасинта Добинье, она всего-навсего принесла еще одну жертву. Она была бедна, работала портнихой и того, что зарабатывала, ей не хватало на покрытие потребностей своих и сына. А она очень беспокоилась о будущем своего маленького Короля-Солнца, единственной радости ее жизни, памяти ее украденной любви. Так что когда Иасинт Добинье, который в ту пору преподавал математику в бланском лицее, где учился Фердинан, попросил ее руки, она согласилась. Иасинт Добинье, спокойный, пользующийся хорошей репутацией, был старше ее на двадцать три года. Он ни разу не был женат, жил один в небольшом селении неподалеку от города; дом вела старуха-служанка, которая всю свою жизнь работала в их семье.

Чудесный дом на улице Плачущей Риги распахивал свои двери перед Алоизой. Здесь ей гарантирована безопасность, и она никогда не будет знать нужды. Итак, Алоиза приняла предложение Иасинта, вышла замуж по расчету, чтобы обеспечить будущее сына. Точь-в-точь Андромаха, согласившаяся выйти за Пирра, чтобы спасти жизнь своего сына Астианакса. В ту пору пребывавшая в смятении Алоиза не побоялась опереться на столь трагический, столь исключительный пример. Но если она, ничуть не сомневаясь, и могла сравнивать Виктора с Гектором, «лишенным погребенья»[1], а свою собственную судьбу с судьбой гордой пленницы, разрывающейся между верностью памяти супруга-героя и материнскими страхами, то покладистого пятидесятилетнего Иасинта весьма трудно было идентифицировать с юным и пылким царем Эпира. Причин ненавидеть этого добряка у нее не было, и поэтому она просто-напросто не любила его.

Да, она никогда не любила этого высокого худощавого мужчину с грустным лицом, который бесшумно ходил по дому с таким видом, словно ежесекундно извинялся за то, что он вот такой. По возрасту Алоиза годилась ему в дочки, и он был с нею крайне предупредителен и деликатен, а к пасынку относился с величайшим терпением. Иасинт был человек открытый и приятный, и Алоиза не могла не признать этого; более того, она признавала, что у него бездна самых наилучших качеств — сдержанность, мягкость, великодушие, ум. Однако она его не любила. В каком-то смысле она даже была в претензии на Иасинта за то, что вышла за него замуж, за то, что он занял место, которое оставалось вакантным после Виктора. Выйдя за него, она отреклась от своего сана вдовы — сана, сказать по правде, не слишком радостного, но преисполненного такого скорбного благородства. Скорбь осталась, благородство как-то затуманилось, но зато пришло благоденствие.

Ночи, которые она проводила с этим мужчиной, всегда были тягостны для нее. Она запретила себе наслаждение. И исполняла супружеские обязанности с полным безразличием, чтобы не сказать со скукой. Наслаждение ей мог дать только Виктор, но его не было, и потому оно для нее не существовало. Даже малейший намек на удовольствие казался ей гнусной изменой памяти Виктора. Поэтому Алоиза убедила себя в том, что она фригидна. Разумеется, по сравнению с жертвой возвышенной и чистой Андромахи, готовой во имя добродетели покончить с собой сразу же после заключения брака, это было не так уж величественно, но тем не менее. По крайней мере так убеждала себя Алоиза. Результатом же исполнения этих безрадостных супружеских обязанностей стало рождение дочки. Люси, позднего ребенка. Не имея возможности проявиться в наслаждении, измена отыскала окольный путь — деторождение. И Люси с самого зачатия оказалась помечена ее знаком; девочка была плодом измены и стала для матери живым укором. Потому любовь Алоизы к дочери — а она все-таки любила ее — была несколько раздраженной, лишенной терпения и нежности. Но как бы там ни было, жизнь текла. Текла мирно, спокойно, без взлетов в узких берегах привычки. Правда, Алоиза больше уже не страдала от необходимости отдаваться Иасинту: после рождения Люси у них были отдельные спальни. Алоиза знала, что супруг ее слишком деликатен, чтобы вторгнуться к ней в спальню без приглашения. А она его не приглашала.

Но непостижимое, непонятное падение Фердинана изменило все — жизнь, привычки, мысли. Падения и недвижности Фердинана оказалось достаточно, чтобы вновь возникло тело Виктора. Причем не в виде застывшей красивой иконы, которую создала для себя Алоиза, а во всей своей плотскости — плотскости мужчины, испытывающего желание и желанного. Ибо в Алоизе внезапно возродилось желание. Острый всплеск желания, жажда наслаждения, доходящая чуть ли не до безумия. Все то, чего она была лишена почти четверть века, все то, что она изгнала из своей жизни, вернулось, да еще в самой обостренной форме. На пороге пятидесятилетия Алоиза нежданно оказалась жертвой любовного желания.

До какой степени доходит схожесть отца и сына, в каких безднах кроются узы, соединяющие их? Алоиза, блуждавшая в поразительных и неведомых регионах, куда заводили ее сеансы сновидения-реальности, совершенно уже запуталась. Сердце ее, сердце матери, трепетало от страха за Фердинана, но тело пылало огнем, и то был огонь, который сжигает любовницу. Она выслеживала дух своего сына, но в то же самое время думала о Викторе. Она призывала, заклинала Виктора. Отец и сын, эти близнецы, заполонили ее тело, овладели ее плотью и сердцем. Воспоминания о Викторе становились все живей, пронизывали все ее существо, изливая в нее какое-то жгучее, все-разъедающее семя. Всеразъедающее и, однако, такое сладостное. Мысль о Фердинане присутствовала в ней постоянно, но мысль эта шла вспять, и Фердинан уже представлялся ей грудным младенцем. А затем вообще свернулся клубочком в ее чреве. Так постепенно сын отступал к тому моменту, когда он был зачат.

[1] Ж. Расин, «Андромаха», III, 8.