Взгляд Медузы: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Радость, что ожидает Люси, совсем иная — легкая. Легкая, как тихий шелест ветра в листве орешника, легкая и мирная, как блеянье ягнят на лугу, легкая, как туман, что в час рассвета поднимается над росной землей.

Радость, очищенная от ярости и неистовства, и придет она неведомо откуда и совсем по-иному. Мир внезапно снизойдет к ней, чтобы осветить сумрак, в какой все еще дремотно погружена она, снизойдет, как ангел, благовещающий пастухам, но в то же время будет восходить от земли, подобно песне Мельхиора.

Все закончилось, но тем не менее еще далеко до завершения.

Люси ждет радости.

Вот уже скоро семь лет как Люси снова живет на улице Плачущей Риги. Семь лет ведет уединенную жизнь среди книг и деревьев в краю ланд и прудов. Она опять начала рисовать, а кроме того, делает скульптуры из дерева. И вот уже семь лет как она вновь обрела Луи-Феликса и заново завязала с ним дружбу. Эпизодическую дружбу, потому что Луи-Феликс приезжает сюда раза два-три в год, чтобы навестить овдовевшую мать. Летом он остается тут немного подольше вместе с женой Джуди и двумя сыновьями, Мэтом и Эндрю.

Люси подолгу беседует с Луи-Феликсом, она интересуется его работой и исследованиями. Но она так и не объяснила ему причины внезапной и отвратительной ссоры, которая когда-то произошла между ними по ее вине. Лишь однажды она просто промолвила: «Я была очень несчастна тогда». Впрочем, ее друг вовсе не требовал объяснений. Луи-Феликс если чего-то требует, то только от звезд и планет, его любознательность обращена к небесам. А с людьми он чрезвычайно сдержан, даже застенчив. Что-то осталось в нем от былой детской неуклюжести, но он уже не подскакивает все время, а лишь иногда поднимает плечи с удивленным видом. Люси уже несколько раз навещала Луи-Феликса и его семью в Соединенных Штатах. Но сейчас она все больше утрачивает охоту к путешествиям. «Берегись, — как-то сказала ей Джуди, — ты скоро станешь совсем как моя свекровь. Она перестала путешествовать и постепенно пустила корни в свое кресло. Превратилась в настоящий пень». Мадлен Анселот и вправду стала чудовищной домоседкой. Чем больше она стареет, тем опасливей относится ко всяким передвижениям. Она почти не покидает своего дома на улице Птицеловов. А в качестве оправдания ссылается на своих многочисленных кошек, цветы, возраст, ревматизм. Но причина совсем в другом. Люси часто заглядывает к Мадлен Анселот, они соседки.

Старушка проводит дни у окна, выходящего в сад. Но то, что поначалу было праздностью, вызванной горем, стало созерцанием. «Представляете, — как-то призналась она Люси, — мне понадобилось дожить до шестидесяти лет, испытать горе вдовства, чтобы наконец-то увидеть то, что открыто нашим глазам, и осознать, как мало внимания до сих пор я на это обращала. После смерти Пьера я так тосковала, так тосковала в нашем опустевшем доме! Я просиживала целыми часами, и мне ничего не хотелось делать. Зачем есть, чего ради убираться в доме, с кем разговаривать? И тогда я стала просто смотреть, смотреть в окошко. И увидела небо. Нет, разумеется, я смотрела на небо не так, как смотрит на него мой сын! Я… как бы это сказать… я смотрела как вдова. Да, вот именно. Взглядом вдовы. Я столько плакала после смерти Пьера, потом слезы исчерпались, но горе осталось, такое же острое. В доме я не знала, куда обратить взгляд: мебель, любая вещь напоминали мне о Пьере и причиняли боль. Но небо, небесный простор, оно не заставляло меня страдать. Оно было чистое, никак не связанное с моим прошлым. Бескрайнее, оно неизменно было надо мной и в то же время менялось. И оно было такое знакомое и одновременно таинственное, и бесконечно прекрасное. Когда я смотрела на небо, боль у меня притихала. Особенно когда были облака. Вот говорят, голубое небо, серое небо, такое, сякое. Но ведь этим почти ничего не сказано. Ведь существует безмерное множество оттенков и в синеве, и в сером его цвете, в розовом, багряном, желтом, белом и в черном, ночном. Ах, как бесконечны его оттенки черного! Мне просто не найти точных слов, чтобы определить каждый из этих оттенков. Я вижу куда больше, чем способна выразить, описать. И к тому же у меня нет вашего таланта к живописи, к рисованию. Я ограничиваюсь тем, что смотрю. Смотрю, напрягая все внимание, пока мне, не удастся совместить вот это зримое и мое зрение… свои глаза с небом, со светом, с облаками… и тут, тут я почти что превращаюсь в облако! То есть я хочу сказать, я чувствую так, будто плыву с вереницей облаков, растворяясь в свете, в тумане, становлюсь дождем, ветром… И в этот миг я не испытываю страданий, забываю о своем горе, об одиночестве… и мне становится легче думать о Пьере… Вы меня понимаете? Вот так я и провожу время, и именно поэтому я так его провожу. Поэтому не испытываю ни малейшего желания путешествовать, шевелиться. Безграничные просторы, они здесь, за окнами. Мне достаточно чуть поднять голову… Так чего ради мне куда-то ехать? Чем меньше я двигаюсь, тем больше путешествую…»

Мадлен Анселот путешествует, сидя дома у окна; она странствует не по земле, а по небу. Она перемещается силой своего взгляда. Взгляда овдовевшей женщины, исчерпавшей все слезы, ужаснувшейся утратой близкого человека. Взгляда несчастной женщины. Ей достаточно кусочка неба, обычное облако приводит ее в восхищение. Она не ждет никаких чудес, не надеется, что однажды узрит огненное облако с сияющим ангельским ликом или хотя бы станет свидетельницей небывалого солнечного затмения. Для нее любая туча, любое облако уже чудо, легчайший ветерок — утешение, первый луч зари приводит ее в восторг. Ей присуща непритязательность бедняков, бесконечное терпение тех, кто уже ничего не ждет, кроме того, что придет и их черед постичь таинство исчезновения.

Соседство Мадлен Анселот стало для Люси поддержкой в ее труде по достижению успокоения. Смирение этой женщины, утратившей радость после смерти мужа, поразительная внимательность ее взгляда к переменам, к краскам неба, по-новому осветили прошлое Люси, ее память.

У Люси с детства была украдена радость, и столь ранняя ее утрата, можно сказать, незаметно, неощутимо наполняла ее жизнь до самых последних лет страхом и болью. С истерзанным сердцем, она объехала весь мир, и глаза ее были нетерпеливы и ненасытны. Она видела почти все страны, сотни городов, тысячи людей. Но хотя бы раз задержала она на пейзажах, на людях, на предметах взгляд, пусть наполовину такой же внимательный, как взгляд Мадлен Анселот? Люси так не думает. Что она, в сущности, видела? Обрывки доступного зрению, поспешно выхваченные фрагменты прекрасного, заглатывавшиеся в спешке, без понимания. И что ей от всего этого осталось? Калейдоскопические образы без взаимной связи, без целостной конструкции. Осколки образов, причем нередко острые, режущие, как бритва.

И Люси почувствовала, что ей надо заново учиться смотреть, научиться видеть. И не только небо, но и деревья, полевые дороги, тени, скользящие по стенам и предметам, и, наконец, лица. Да, главное, лица. Научиться видеть то, что доступно зрению, плоть зримого, кожу неба и кожу земли, чтобы постепенно открыть, что кожа эта всего лишь грязь, пламя и кровь, что она всего лишь выпот насилия, дрожь ярости и страха. А также научиться слышать, улавливать модуляции голосов, молчания и дыхания. Научиться осязать мир, прикасаться к нему кончиками пальцев, чтобы ощутить потаенную мягкость. Научиться терпению.

Каждодневному терпению, и с каждым днем все большему. Терпению, чтобы не спеша, постепенно избавиться от хаоса страданий, спутавшихся в памяти, и страхов, завязавшихся узлами в самых недрах существа. Терпению, чтобы извлечь из сердца, увязшего в давних обидах обманутой любви, в затхлых испарениях ненависти и неутоленной мстительности, легкую улыбку прощения.

Терпению, чтобы вырваться за пределы самой себя, этой пустыни, иссушенной стыдом, страхами и скорбями, по которой кочуют страсти и любви и которую иногда озаряют мимолетные миражи, что, исчезая с яростным шипением, разжигают жажду и боль. Безграничному и почти что сумасшедшему терпению, чтобы научиться жить в мире с собой, чтобы согласиться быть собой — пустыней, сглаженной ветром милосердия.

Люси кладет открытку Луи-Феликса на стол и поднимает голову. В окно она видит сад в цвету. День клонится к концу, приглушенное освещение меняет краски цветов; ветви деревьев неощутимо отягчаются легчайшим бременем темноты, вспрыснутой в плоть лепестков и листвы. Птичий гомон в посвежевшем воздухе становится громче и гуще.

Люси встает и выходит. Она поливает в саду цветы, потом садится на ступеньку крыльца и закуривает сигарету. По улице, насвистывая какую-то песенку, едет на велосипеде мальчик. На багажнике у него небольшая коробка, в которой сидит, насторожив уши и держа нос по ветру, пушистый щенок. Сейчас в поселке детей меньше, чем прежде. Многие уехали: земля в этих болотистых краях неплодородная, а жизнь неспешная, слишком неспешная и однообразная. Остаются, главным образом, старики. И конечно птицы.

Птицы здесь берут верх над людьми. Они ведь могут вить гнезда в камышах, в зарослях трав, на раскачивающихся ветвях. А людские дома один за другим пустеют, стоят запертые, сады вокруг них дичают. Волки, что когда-то бродили по окрестным лесам, исчезли, как тени; феи, блуждающие огоньки, добрые и злые духи спят в ландах да в тростниковых зарослях. Но вовсе не молния изгнала отсюда волшебниц со слишком чувствительными сердцами, а слепящие огни гигантских антенн. Однако старики и старухи, что пока еще остались в этих краях, прекрасно знают: достаточно малой малости, чтобы пробудить блуждающих этих духов, а главное, знают, что никогда нельзя по пустякам вызывать их.

Сейчас это известно и Люси; она узнала, что нельзя внезапно пробуждать колдовские воспоминания и легкомысленно относиться к силе, затаившейся в глубинах памяти, а также узнала, что если порывисто, с гневом обернешься к тени прошлого, бредущей по пятам за тобой, с нею всего-навсего и столкнешься. И тогда тень собирается с силами, еще больше сгущается и становится еще тягостней и враждебней. Люси поняла, что голосам, лицам, жестам и отзвукам шагов навсегда ушедших нужно позволять приходить в свой час и уходить в свой час. Люси научилась терпению.

Солнце почти полностью закатилось, остался лишь пробивающийся из-за горизонта отсвет, небо стало холодного темно-синего цвета. Птичий гомон утихает, слышны лишь отдельные приглушенные трели. Цветы закрываются. Белый щенок бежит вверх по дороге, мальчик, склонясь к рулю велосипеда, едет за ним. Мальчик звонит в звонок, щенок останавливается, оборачивается, тявкает и снова пускается бежать, задрав хвост. Люси поднимается со ступеньки и возвращается в дом, направляется в гостиную, открывает дверь. Но когда она собралась зажечь свет, ее палец вдруг замирает на выключателе.

На темной деревянной столешнице светлое пятно — почтовая карточка. Все вещи вокруг, поглощенные заполнившей комнату темнотой, словно бы отхлынули, чтобы освободить место этой картинке, поместить ее в центр зримого мира. Люси приближается к столу, она видит только это бледное пятно. Она склоняется над картинкой. И вместе с нею склоняется ее детство.

Люси Добинье, которой скоро сорок, и маленькая Люси вдвоем созерцают одну и ту же картинку, и их общий взгляд потихонечку просветляется от желтовато-золотистого сияния, стекающего со склона холма, где спят пастухи.

Глубокий покой исходит от картины и дарит утешение девочке, что так долго оставалась в тени взрослой женщины. Легкая — легкая и прозрачная — радость звучит в картине и высвобождает женщину от девочки, которая до сих пор была ее полутенью и ее цепями. Ласковое успокоение распускается в сердце Люси, подобно болотному ирису в пору цветения. Ибо эта картина, это сияние уже давно таились в зародыше в ее сердце, они созревали во мраке и безмолвии, и расцвет их столь же удивителен, сколь и очевиден. Это расцветание долгого терпения.

В Люси только что родилось второе детство. И глаза этого детства уже не обжигают сдерживаемые слезы, они чуть увлажнены, как бывает, когда просыпаешься после счастливого сна. Это уже не огромные глаза внушающего ужас идола, не глаза моленницы, они сияют нескрываемой любовью.

Новое детство, которое больше не будет плестись за ней и не станет для нее путами, уже зовет ее вырваться за пределы своего возраста.

Даль, самая чудесная из всех далей, ласково сияет в средоточии того, что именуется «здесь и сейчас». Здесь, в дали, и сейчас золотисто-желтое сияние новорожденного детства. Его надо лелеять. И Люси дает ему приют в своем взгляде.

Во взгляде, который по-прежнему остается цвета ночи. Но отныне это ночь Рождества.