Жизнеописание Парацельса или Теофраста фон Гогенгейма (1493–1541): читать начало книги онлайн

Его мало заботили холёные доктора Базеля. Он ценил скромность внешнего вида в купе с умной головой и умелыми руками.

«Хвалю испанских врачей, – говорил он, вспоминая Гранаду, – потому что они не разгуливают, подобно бездельникам, разряженным в бархат, с серебряным кинжалом на боку, в белых перчатках, а работают день и ночь с пациентами. Они не занимаются постоянным выгуливанием себя, а устремляются в лаборатории, надевают кожаную одежду и фартук из шкуры, чтобы вытирать об него руки; они не носят колец на руках, которые им приходится совать в древесный уголь, от чего их руки так же черны, как руки угольщиков. Поэтому они обходятся без излишества сверкающих драгоценностей».

Так он писал в своей «Большой Хирургии».

Во что бы он ни был одет, он пристёгивал к поясу свой длинный меч, за который держался так же цепко, как разряженные доктора за свои кольца и красные жезлы.

«Врач должен наполнять себя жизненным опытом, а не слоняться в красном плаще с блёстками. Называться врачом и не исполнять работу врача – лишено смысла; два явления должны гармонично сочетаться: звание врача и дело врача, целитель и целительство, мастер и мастерство».

Его мастерство подтверждалось выздоровлением его пациентов, и остальные врачи, мучимые завистью, изыскивали способ подвергнуть его проверке всем врачебным сообществом Базеля. Ставился вопрос, правомочен ли он практиковать в городе. Университетский устав содержал необходимую для таких случаев статью, которая предписывала любому вновь прибывшему штраф в тридцать гульденов, в случае если новичок проигнорирует это условие. Парацельс отказывался подвергать себя любой процедуре такого рода, но эта попытка уничтожить его в преддверии назначения членами магистрата принудила его подать прошение. Он написал членам магистрата, к которым он обращался как к своим «уважаемым, добродетельным, здравомыслящим, предусмотрительным, мудрым, любезным и доброжелательным господам». В этом обращении усматривается ироническая нотка, поскольку их предусмотрительность и житейская мудрость отсутствовали, когда они подставляли своего кандидата под удар, от которого эти качества должны были его защищать. Он просил их восстановить его в правах. Они должны оставить его в этой должности и подтвердить полномочия, чтобы он мог исполнять свои обязанности. Он не был предупреждён о праве профессуры вмешиваться, и оставил работу в Страсбурге, чтобы принять их приглашение.

Другой вопрос, затронутый в этом письме, касается руководства городскими аптекарями. Он привёл в ярость этот класс, отказавшись оказывать им содействие или прописывать их лекарства, которые приносили огромные доходы. Он сам изготовлял лекарства в своей лаборатории и применял их вместо их тошнотворных отваров. Он применял свою тинктуру опия, лабданум, как он её называл, свои растворы сурьмы, ртути и мышьяка, свои препараты цинка, железа и серы.

Аптекари и понятия не имели о таких вещах. Он считал их медикаменты устаревшими и негодными, а цены до нелепости высокими. Как городской врач, он осуществлял надзор за аптекарями и обнаружил не только их безответственность и нерадивость, но и факт тайного сговора с врачами. Обо всём этом можно прочитать в его обличающем письме. Он требовал провести тщательную проверку аптекарей и их запасов сырья, чтобы их деятельность строго контролировалась, чтобы их рецепты оценивались городским врачом и чтобы аптекари сдавали экзамен перед получением места, потому что в их власти тела и жизни больных, чтобы лекарства оценивались в соответствии с твёрдо установленными нормами. А также требовал покончить с непомерными ценами, которые разоряют людей.

Это замечательное воззвание – смелое, решительное и полезное – возымело действие, и Парацельс был избавлен от немедленного изгнания.

5 июня 1527 года он вывесил программу своих лекций на доске в университетской аудитории, приглашая приходить на них всех желающих. Объявление начиналось с приветствия всех интересующихся искусством врачевания. Далее он провозглашал его благородную и важную сущность – дар человеку от Бога, и необходимость развивать это искусство, делая его более значимым и известным. Он принимал на себя эту миссию не для возвращения к учению древних, но для продвижения вперёд – туда, куда указывает природа, через исследовательское проникновение в сущность явлений, где он сам сделал открытия и находил истину, постоянно опираясь на экспериментирование и накопленный опыт. Он был готов противостоять покорному следованию устаревшим взглядам, будто бы они были непреложными истинами, которым никто не дерзнёт возразить. Вероятно, знаменитые доктора получили дипломы, обучаясь по книгам, но ни один целитель не учился по книгам. Чтобы быть врачом требуется не учёная степень, не беглость речи, не знание древних языков, не прочтение множества книг, но знание вещей как таковых и их свойств. Врач обязан различать типы заболеваний, их причины, их симптомы и знать надлежащие лечебные средства. Именно этому Парацельс намеревается обучать, ибо он обрёл это знание опытом – мудрейшим учителем – и упорным трудом. Он заявлял, что обучает тому, чему научился сам, и его лекции будут основаны на трудах, которые он уже написал, о лечении внутренних и наружных болезней, о терапии и хирургии. «Во исполнение Божьего предписания, желаю вам найти себе такое применение, чтобы наша попытка сделать шаг вперёд в лечебном искусстве достигла цели». Такими словами заканчивалась его программа, и такими словами он ответил своим оппонентам.

Через две недели наступил Праздник Святого Иоанна. Студенты сложили и разожгли костёр перед университетом. Костёр полыхал во всю силу, когда подошёл Парацельс с книгой Авиценны «Канон врачебной науки» в руках и бросил её в огонь со словами: «В Огонь Святого Иоанна, чтобы все неудачи растаяли в воздухе вместе с дымом». Это был вызов сторонникам старой школы. Такой же вызов бросил Лютер папству, когда сжёг папскую буллу[97]и Устав за Эльстерскими Воротами Виттемберга. И Роджер Бэкон высказывал желание сжечь все труды Стагирита[98]. Парацельс сжёг всё связанное с отжившими традициями Галена и Авиценны. Это был символический акт, как он объяснял позже в своём труде „Paragranum“ («Парагранум»[99]): «Что кануло в вечность, должно сгореть в огне, оно больше не годится к применению; что истинно и полно жизни, в огне не горит». Человек находился в кабале у изжившей себя церкви и у оторванной от жизни науки – да будет с этим покончено навсегда. День и ночь работал Парацельс над лекциями, надиктовывал их своим секретарям с необычайной живостью, энергично вышагивая взад и вперёд по комнате, с горящим взором «человека, охваченного вдохновением».

Он пренебрёг каникулами, которые длились в Базеле с середины июля до 21 августа, полный решимости выиграть время, которое университетская оппозиция растрачивала без пользы, и зал был всегда переполнен. Он неизменно стремился делать всё, что было в его силах, ради тех, кого учил, «не утаивая ничего, что могло быть полезным для больных». Разве не сделал Христос исцеление страждущих душ и тел первостепенной заботой и, следовательно, для Его последователей первостепенной обязанностью?

Он дополнял свои лекции практическими наглядными показами. Самые подготовленные из его студентов сопровождали его к лежащим в постели пациентам и учились, наблюдая, как он ставит диагнозы и как он лечит. «Опыт, – говорил он, – лучше, чем все уроки анатомии в лекционном зале. Если они хотят понять болезнь, пусть они разберутся в ней как следует, рассмотрят симптомы, изучат её стадии, определят её продолжительность, выяснят для себя её причину и последовательность её течения, найдут способы облегчения страданий, сами составят лечебные препараты».

Он водил их по окрестностям, чтобы они сами изучали лекарственные травы там, «где Бог определяет их место произрастания». Как иначе они должны узнавать их в микстурах и порошках, даже умело соединённых? Лучше всех книг, лучше аптекарских огородов, при всей их насыщенности, были открытые пространства, где садовником была Природа, ибо там целебные травы росли вольно, забирая из земли и воздуха полезные вещества, которые делали их целебными, «в окружении Природы, которую укрывает лишь один купол, где аптеками являются луга, долины, горы и леса, из которых мы получаем припасы для наших аптекарей».

Он вовлекал их в занятия алхимией, химией, экспериментированием, так как они должны были стать аптекарями для самих себя и уметь дистиллировать, смешивать, растворять приготовленные ими лекарства, а научить и развить это умение можно было только непрерывным наблюдением и непрерывной практикой. Мы располагаем списком, где перечислены некоторые из его лекций, и даже этот список затрагивает многие разделы медицины:

«Я хочу, чтобы вы учились так, – не уставал он убеждать, – что если вашему ближнему потребуется ваша помощь, вы будете знать, как оказать её, не стоять, задрав нос, подобно книжнику, священнику и Левиту[100], от которых не получить никакой помощи, но поступать как добрый самаритянин[101], который был человеком, сведущим в природных явлениях, которому дано было знать и помогать. Ни от кого иного не ждут большей любви, чем от врача».

Кое-кого из беднейших студентов он приводил к себе домой, кормил, давал одежду и учил всему, что нужно. В ответ они были его секретарями, а когда им позволяли их знания – его помощниками. Им приходилось выдерживать немалую нагрузку, поскольку он сам не ведал усталости и заставлял их трудиться далеко за полночь. Иногда он поднимал их среди ночи, потому что ему приходило в голову какое-либо воспоминание, некий случай из жизни или новое направление мысли. Но он обучал этих людей на таком высоком уровне, что им было по силам работать вместе с ним, самостоятельно проводить опыты в лаборатории, вести наблюдения и делать заключения о процессах. Будучи искуснейшим среди них, он оказался однажды у постели больного и бедного пациента и спросил его, откуда он. «Я родом из Мейсена, – ответил юноша, – и я потратил все деньги в Гейдельберге. Этой зимой я хотел бы преподавать, чтобы оплачивать жильё и стол».

«Если у тебя нет никакого лучшего занятия, – сказал Парацельс, – ты можешь придти ко мне, и я обеспечу тебе стол».

Вскоре молодой человек стал известен как «студиозус[102]Франц». Он заслужил это прозвище неизменной преданностью своей работе и своему учителю, о котором он спустя многие годы говорил как о «блаженной памяти о дорогом учителе Теофрасте Парацельсе». Его прилежание было вознаграждено – он стал выдающимся врачом.

Однако среди многих приходивших к нему встречались люди, преследовавшие свои узкие и подлые цели. По их мнению, его искусство исцелять было обусловлено знанием определённых секретов и магических лечебных средств, которые они намеревались разузнать, делая вид, что оказывают ему услуги, и надеялись таким способом выгодно устроиться в жизни – стать известными врачами без упорной и нелёгкой учёбы и без опыта. Но именно на этих двух опорах и зиждилось его искусство врачевания, а также на силе его личного воздействия. Он обладал великолепным даром вызывать стремление к выздоровлению, а также желание применять лекарственные средства, содействующие этому. В те времена люди перешёптывались о его чудодейственных снадобьях и колдовских приёмах, эти подлые души надеялись застать его врасплох за их применением и научиться использовать их для своей собственной выгоды. Его самым эффективным лекарством была, несомненно, настойка опия, из которой он не делал секрета и которую давал, чтобы восстановить сон у страдающих от бессонницы, унять боль и настроить на выздоровление.

Вероятно, у него был небольшой запас опия, приобретённого в Константинополе, из которого он готовил свой Лабданум и который хранил надёжно спрятанным, предположительно, в рукоятке своего меча. Он считал настойку Лабданума своим лучшим химическим открытием. Именно препарат опия, или Лабданум, был тем средством, которое исцелило маркграфа Филиппа Баденского; и за которое он, по пробуждении от лёгкого сна, вызванного препаратом, втиснул в руку Парацельса драгоценный камень, прежде чем целитель был изгнан без вознаграждения из дома. Этот камень Парацельс носил до конца дней своих как протест против незаслуженного оскорбления. Но то, что превышало по действенности настойку опия, была его вера в могущество Бога, его безупречная жизнь, его искреннее желание помогать своим ближним. Что-то от божественной силы Христа было ниспослано ему.

Одним из этих приспособленцев, возможно, не худшим из них, хотя и с самой дурной славой, был Иоганнес Хербст, по прозвищу Опоринус. Чтобы заполучить деньги на учёбу, он женился на пожилой вдове, которая изводила его своим брюзжанием. Он пошёл к Парацельсу в надежде, что, возможно, подсмотрит секреты, обладание которыми он приписывал ему, и таким образом сможет сам прославиться и разбогатеть. Два года пробыл он у него, и поначалу пользовался доверием и, очевидно, заслуживал его.

Но или потому что он был пристыжён, так как Парацельс читал его мысли и знал, что у него в душе, или потому что был подкуплен врагами своего учителя, он оклеветал его в доносе, который предал гласности и о котором в старости горько сожалел. Кто из спасителей мира не имел своего предателя?

Опоринус не обнаружил никакого магического средства от всех болезней, ибо его и не существовало. Парацельс сам сравнивал применение такого лекарства, панацеи от всех болезней, с «верховой ездой с одним седлом для всех лошадей, что приносит больше вреда, чем пользы».

Глава VI

Лекционный зал

Intimatio Theophrasti (Объявление Теофраста), как Хузер[103]называет программу в алфавитном указателе к седьмому тому своего издания «Научных Трактатов и Сочинений Парацельса», было напечатано в Базеле, и его экземпляры ещё встречались в начале XVII века. И если бы не перепечатки, которые сделали Токситес[104] (Михаэль Шютц) в своём Paragraphorum в 1575 году и Хузер в 1591 году, нам бы не привелось узнать о курсе лекций, прочитанных Гогенгеймом в течение первого года проживания в Базеле, так как все экземпляры первоначального тиража затерялись.

Вероятно, программа была подготовительной и предназначалась для введения в курс терапии и хирургии во всей его полноте и со всеми деталями – в курс новейших методов лечения наружных и внутренних болезней, который был неожиданно прерван событиями 1528 года. В течение тринадцати лет, прошедших после его отъезда из Базеля, кипучая профессиональная деятельность Гогенгейма находила ежедневное применение почти в любых мыслимых проявлениях нездоровья, которые ему встречались, будь то вспышка бубонной чумы, лихорадочные состояния и эпидемии или органические, случайные и заразные заболевания.

Мы можем предполагать, что некоторые из прочитанных лекций содержатся в десяти книгах, озаглавленных «Архидокса», и в «Книге трёх начал», и что к этому периоду относятся трактаты об особых растениях, о соли, о купоросе, о мышьяке, о сере, о сурьме; о целебных источниках; о фармации и её препаратах; о микстурах и порошках; об открытых ранах, о язвах и способах их излечения; о припадках и параличе, о переломах, контрактурах и травмах, которым люди подвергаются при несчастных случаях, при нарушениях процессов пищеварения и кровообращения или в случае ранений, полученных на войне. Очень важными были лекции о том, что определяет хорошего врача в противовес другому, который по окончании всех школ не знает болезни, с которой встречается, и не имеет опыта, который указал бы ему способ её лечения.

Нелегко сделать выбор среди такого изобилия материала. Но и краткий precis[105][106] одной или двух лекций в дополнение к уже представленной, о его основных принципах может показать, какого рода обучение получали студенты в Базеле в 1527 и 1528 годах от этого вдохновенного и вдохновляющего реформатора медицины.

Рассматривая эти лекции, мы должны хорошо представлять себе время, когда он преподавал, чтобы не отождествлять его точку зрения с уровнем развития, достигнутым медициной за последнее столетие, уровнем, к которому его мужество и упорство направляли все последующие поколения. Он покинул башню без окон и обратил свой взор к далёкому горизонту, который постоянно отступает, когда люди стремятся приблизиться к нему.

[97] 10 декабря 1520 года при большом стечении студентов и профессоров Мартин Лютер сжёг папскую буллу (послание) о своём отлучении от церкви.

[98] Стагирит – имеется в виду Аристотель (384–322 до н. э.), уроженец Стагира, древнегреческий философ и учёный, учился у Платона, но не стал его учеником.

[99] Парагранум – латинизированное название науки о внутренней природе вещей.

[100] Левит – священнослужитель низшего духовного сана у древних евреев.

[101] Самаритянин (самарянин) – представитель этнической группы, которую древние евреи не признавали единоверцами. Притча Иисуса Христа о добром Самаритянине упоминается в Евангелии от Луки.

[102] Студиозус (лат.) – преданный науке, пытливый, любознательный.

[103] Хузер Иоганн (1545–1597 / 1604) – первый редактор собрания сочинений Парацельса.

[104] Токситес (Михаэль Шютц) (1514–1581) – немецкий врач, философ, издатель и комментатор трудов Парацельса.

[105] precis (фр.) – обзор, очерк, изложение.

[106] (фр.) «Научный прогресс делает бесполезными именно те книги, которые в наибольшей степени содействовали этому прогрессу. Поскольку теперь эти книги больше не годятся, современное молодое поколение, естественно, склонно поверить тому, что они никогда не были полезными».