История Византии. Том 3. 602-717 годы: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Междоусобия в конфликте после смерти Йазида в связи с установлением новой династии пошли на пользу Африке. Арабы не помышляли о восстановлении утраченного опорного пункта для завоевания латинских областей, и в течение двух десятилетий туземное население было свободно от ужасов грабежа и насилий, которые вносили арабские нашествия. Вселенский собор 680-681 гг., окончательно устранивший разномыслие в вопросах христианской догмы, содействовал более тесному сближению латинских областей Италии и Африки с империей. Свое благоволение к римскому престолу император выразил и тем, что уменьшил размеры податей, взимавшихся с церковных земельных имуществ в Калабрии и Сицилии.[696] Добрые отношения с Римом продолжались при преемниках папы Агафона, Льве II (682-683) и Бенедикте II (684-685). Император выразил свое благоволение римскому клиру тем, что разрешил на будущее время его избраннику немедленно вступать в отправление функций патриаршего престола,[697] а лично папе тем, что прислал ему волосы своих сыновей (mallones) с милостивым рескриптом. Пострижение волос было символическим актом усыновления.[698] Из этого сообщения видно, что у Константина был, кроме старшего сына, Юстиниана, другой — Ираклий, который, по всему вероятию, вскоре умер, так как о нем нет никаких сведений от последующего времени. В начале сентября 685 года император Константин скончался в юном возрасте: ему было 32 года,[699] и сын его Юстиниан начал единоличное правление на 16-м году жизни.

Счастливая судьба сохранила нам портрет императора Константина, приложенный выше, изображающий его нежным юношей вместе с его братьями.[700] Это мозаика на стене одного из храмов Равенны, S. Apollinario in Classe. Поводом к возникновению этого изображения была благодарность епископа Репарата, занимавшего равеннский престол с 671 по 677 год, за те привилегии, которые, по его личной просьбе, были дарованы членам равеннского клира. Автор «Истории епископов равеннской церкви», Агнелл, писавший в IX веке, в житии еп. Репарата изложил об этой его заслуге, упомяну о портрете и записал то надписание, которое сохранилось над изображением трех соправителей. Увековечивший добрую мысль Репарата художник выдвинул на первое место не императора, а самого епископа, отметив и сам мотив в виде свитка привилегий.[701]

ЮСТИНИАН II

МИР С АРАБАМИ. ПЕРЕСЕЛЕНИЕ МАРДАИТОВ. ПОКОРЕНИЕ СЛАВЯН И СЛАВЯНСКАЯ КОЛОНИЯ В ВИФИНИИ. ПЕРЕСЕЛЕНИЕ КИПРИОТОВ В КИЗИК. ВОЗОБНОВЛЕНИЕ ВОЙНЫ С АРАБАМИ. СТРОИТЕЛЬСТВО В СТОЛИЦЕ. ВРЕМЕНЩИКИ

Юстиниан разделил общую судьбу своего отца и деда в том отношении, что верховная власть перешла в его руки, когда он был еще в очень юном возрасте. Одаренный большой энергией, смелый в своих замыслах, настойчивый в их проведении, как показали последующие события, властолюбивый и властный, он не имел, очевидно, в своем окружении опытных государственных мужей, которые могли бы сдерживать его порывы и направлять его энергию на благо государства. Носитель славного имени, он, видимо, хотел во многом подражать деяниям своего великого предшественника, но представлял по характеру полную ему противоположность и своим самовластием и жестокостью сам подготовил ту катастрофу, которая положила конец его правлению на десятом году власти. Заменивший его на троне Леонтий пощадил его жизнь в память его отца, подверг его обычному тогда увечью и отправил в далекую ссылку. Постигшее его несчастье не сломило его энергии, и он сумел через десять лет вернуть себе отчий трон. Пылая местью к своим врагам, он дал волю своей жестокости и водворил кровавый режим, какого дотоле не знала империя. Пять лет кровавых ужасов завершились на шестом году второго правления Юстиниана новой катастрофой, которая положила конец не только его правлению, но и династии Ираклия. Неудачи внешней политики Юстиниана в первое правление и та страшная жестокость, которую он проявил во второе, запечатлелись в памяти современников и отразились на характере летописного предания. Оно проникнуто резкой враждебностью к нему за все время его правления и в сообщениях об отдельных событиях того времени носит следы искажения действительных отношений, как будет то выяснено в дальнейшем изложении.

В ту пору, когда верховная власть перешла к Юстиниану, внешние отношения империи слагались для нее весьма благоприятно. Халиф Абд-аль-Малик, принявший в тот самый год наследие своего отца, оказался в чрезвычайно трудном положении, так как в разных местах поднялись против него видные претенденты, находившие поддержку в среде соплеменников. Наставшим в халифате смутным временем воспользовались также и мардаиты для своих разбойничьих подвигов. Занятый планами борьбы со своими соперниками, Абд-аль-Малик старался обеспечить себя со стороны империи заключением мира. Византийский двор отозвался на это предложение, и в Дамаск прибыл уполномоченный для выработки мирного договора магистриан Павел. Переговоры касались двух спорных территорий, острова Кипра и Армении. Сирийские и византийские известия единогласны в том, что остров Кипр был признан состоящим в двойном владении, и в договор было занесено положение о дележе доходов с населения пополам между двумя державами.[702] Что касается Армении, то, по свидетельству сирийских летописцев, халиф отказался в пользу империи не только от Армении, но и соседних земель: «Гурзана, Арзона и северной части Мидии, т. е. Атропатены»,[703] а по записи Феофана — Армения и Иверия были поставлены в такие же условия, как и остров Кипр, т. е. доходы с этих стран подлежали дележу пополам. Мир был заключен на десять лет. Выкуп мира арабами, установленный в договоре 677 года с Муавией, был сохранен и на будущее время, но в повышенном размере: Абд-аль-Малик обязался платить 1000 золотых монет, одного коня и одного раба за каждый день мира.[704] Со своей стороны император принял на себя обязательство, касавшееся мардаитов, которые умели отстаивать свою независимость и создавали большие затруднения для арабов своими набегами на соседние области. Мардаиты в своей внутренней организации представляли войско. Феофан определяет их, как военную часть — τάγμα του Λιβάνου, а Никифор видит в них воинов (όπλῖται), которые «с давнего времени были расквартированы в горах Ливана».[705] Так как военное звание было наследственным еще при Константине Великом, и горы Ливана составляли особое военное управление, то весьма вероятно, что главное ядро мардаитов составляли потомки тех воинов, которые числились некогда в старых имперских полках, расквартированных в горах Ливана и имевших там свою оседлость.

Халиф предложил императору переселить в свое христианское царство немирившихся с игом ислама христиан и встретил с его стороны полную готовность. Забота императора о христианах, живших под властью иноверных владык, была старой традицией византийского двора, и согласие Юстиниана принять мардаитов могло содействовать поднятию его престижа на Востоке, оторванном от империи. Переселение совершилось во второй год правления Юстиниана, очевидно, после сношений с мардаитами, и было с их стороны добровольным, так как император не имел в отношении к ним никаких способов воздействия силой. Все наши источники, отметившие это событие, дают точную цифру переселения, а именно: 12 тысяч человек.[706] Это число относится только к воинам, как и выражается Никифор (όπλῖται), и не обнимает собою жен, детей и неспособных к военной службе членов их семей. Переселение совершилось при личном участии в этом деле Юстиниана, который побывал для этого в Армении. О том, где были поселены мардаиты, Феофан не упоминает. Но для IX и X веков имеются определенные сведения, что мардаиты составляли два военных корпуса, из которых один входил в состав морской фемы кивериотов и имел свой центр в приморском городе Атталии в провинции Памфилии, а другой — на западе империи: в Пелопоннесе, на острове Кефалонии и в Никополе, приморском городе провинции Эпира. Численность корпуса в Атталии была 5087 человек, а на западе — 4067. Первый корпус нес морскую службу на судах, которые назывались галерами, γαλαῖαι, и состоял под общим начальством командира, носившего имя ὀ κατεπάνω (капитан), которого назначал сам император. Офицерский корпус составляли 3 турмарха, 42 друнгария и 42 комита.[707]

Феофан сопровождает свое сообщение о переселении мардаитов в империю злостным осуждением Юстиниана за то, что он сам «разрушил медную стену», которая охраняла империю от арабских нашествий в малоазиатские области. По его словам, мардаиты своими набегами сделали необитаемыми города пограничной от империи полосы от города Мопсуестии в Киликии и до пределов Четвертой Армении, и лишь после их выселения в империю арабы могли утвердиться в этих городах, и «Романия» (т. е. Малая Азия) стала терпеть «неисчислимые бедствия, которые длятся и доселе». Но так как мардаиты сидели в горных ущельях Ливана, а арабы давно держали под своей властью северную Сирию, отвоевав ее у Ираклия, то утверждение Феофана является весьма сомнительным. Мардаиты тревожили своими набегами Палестину, а не далекие от их местожительства северные области, и в словах Феофана слышится лишь отзвук тех осуждений Юстиниана, которые могли возникнуть позднее, когда возобновились нашествия арабов и Абд-аль-Малик превратил в сильную крепость старый город Мопсуестию, что случилось, по всему вероятию, в 704 году. Исполнителем этого дела был Абдалла, сын Абд-аль-Малика.[708]

Переселению мардаитов в империю предшествовал поход имперских войск в Армению под начальством стратига анатоликов Леонтия, исавра по национальности, занимавшего, по-видимому, этот пост еще при имп. Константине. Феофан помещает этот поход в первый год правления Юстиниана; но так как его правление началось осенью, то, очевидно, следует иметь в виду весну и лето 686 года, как время военных действий в пределах Армении. По сообщению Феофана, Леонтий покорил целый ряд областей: Армению, Албанию, Буканию (?) и Мидию, причем истреблял повсюду арабские гарнизоны и обложил все эти земли податями в доход казны и препроводил императору большую сумму денег.[709] В этом предприятии Феофан видит проявление самовластия юного императора (άβούλως τα κατ’ αύτόν διοικῶν) и прибавляет, будто Абд-аль-Малик, узнав об этом, завладел Киркезием и подчинил себе Феополь.[710]

В сообщении Феофана является вполне невероятным распространение военных действий Леонтия на Албанию и Мидию, тем более, что в Албании уже с давних пор хозяйничали хазары. Что же касается Киркезия и Феополя (т. е. Антиохии), то оба эти города давно находились под властью арабов. По свидетельству, сохраненному Михаилом Сирийцем, Абд-аль-Малик отступился от Армении в пользу императора, а тем самым и от Иверии. Таким образом, поход в Армению Леонтия мог иметь целью восстановление власти императора в восточных ее областях и не мог превратиться в войну с арабами, как это выходит в зложелательном к Юстиниану изложении Феофана. Насколько успешны были действия Леонтия и насколько прочны результаты его похода, судить об этом является весьма затруднительным ввиду скудости византийского предания и большой неясности и противоречий в свидетельствах армянских историков.[711] Гевонд в своей «Истории халифов» упоминает об этом походе, как о разбойническом набеге, сопровождавшемся грабежом, опустошением и пожарами.[712]

Мир с арабами обеспечивал спокойствие на восточной границе, а те тяжкие междоусобия, которые продолжались в халифате, давали надежду на его прочность в течение выговоренного десятилетнего срока. Эти благоприятные условия Юстиниан задумал использовать для военных предприятий против славян, заселивших области, ближайшие к столице с запада. Покорение некоторых славянских племен Константом в его походе 658 года имело характер эпизода, а в правление Константина не было, по-видимому, предпринято ничего с целью упрочить достигнутые тогда результаты. Водворение болгар на севере от Балканских гор и покорение ими славянских племен создавало новую опасность для империи. В третий год своего правления Юстиниан организовал большой поход на славян по следам деда в направлении города Фессалоники. Переправив из Малой Азии кавалерийские полки, он покорил войной много славянских племен, а некоторые из них подчинились ему добровольно. Повторяя попытку своего деда усилить армию организацией из славян новых военных частей, Юстиниан задумал переселить покоренных и подчинившихся ему славян на территорию Малой Азии и избрал для этой цели ближайшую к столице с востока область, провинцию Вифинию.

В это время эта страна составляла часть фемы, носившей старое имя Опсикия, от латинского слова obsequium, свита. При имп. Константине Опсикий составлял часть военного управления войск Фракии,[713] а при Юстиниане являлся особой самостоятельной фемой, во главе которой стоял командир, носивший старый титул комита.[714] Набеги арабов в первые годы правления Константина, доходившие до самого Халкидона и сопровождавшиеся зимовками арабов в Эксаполе, должны были иметь своим последствием значительное ослабление в количестве населения этих областей и, по всей вероятности, запустение тех местностей, откуда арабы выводили людей, как военную добычу. Переселение земледельческого народа в эту область может рассматриваться как разумная забота правителя, и такое дело не являлось новаторством со стороны Юстиниана. Феодосий Великий селил во Фригии пленных остготов, а в регентство Анфимия в Вифинии вблизи горы Олимпа поселены были скиры, принявшие участие в неудачном вторжении гуннского хана Ульдиса в придунайские страны.[715] Аналогичные меры принимались и при Юстиниане Великом. Но его соименник имел, по-видимому, при этом в виду не столько интересы земледельческой культуры, сколько надежду усилить при помощи новых варваров армию на Востоке, где предстояла великая борьба с арабами. Переправа на азиатский материк была организована в Абидосе.

Как были обустроены славяне на новых местах расселения, об этом нет сведений в нашем скудном предании; но можно предполагать, что переселение совершалось в составе целых племен с их князьями. Переселение славян, водворение их на новых местах жительства и устройство их быта и отношений в новых для них условиях являлось делом весьма сложным и потребовало немало времени, административных забот правительства, а также и расходов из государственных средств. Когда славяне были устроены на новых местах жительства, Юстиниан организовал из них новое войско, численность которого наши источники определяют в 30 тысяч человек. Оно имело характер национального ополчения, во главе которого стоял князь, — какой титул он носил, нам неизвестно, по имени небул — (Νεβοῦλος). Новое войско получило от Юстиниана название «сверхкомплектного», λαός περιούσιος.[716]

С тех пор славяне в Вифинии, или в феме Опсикии, составляли заметную часть туземного населения, которая жила на военном положении и считалась особой воинской частью имперской армии. Свидетельства Константина Багрянородного от X века позволяют утверждать, что ополчение славян состояло под начальством командиров, которые назывались «головами», κεϕαλαί, их было три. Войско было конное.[717] Таким образом, и это начинание Юстиниана оказалось жизнеспособным и имело свою историю в судьбах имперской армии.

Феофан в своем кратком сообщении об этом предприятии Юстиниана сводит в один год как поход его в Македонию, так и переселение славян в Вифинию и осложняет эти события войной с болгарами. По его словам, Юстиниан выступил в поход «против Склавинии и Болгарии». О нарушении мира с болгарами говорит также и Никифор. Феофан знает о двух битвах Юстиниана с болгарами. Первая была в начале похода, когда императору удалось их отразить, а вторая по окончании покорения славян, когда Юстиниан был на обратном пути в столицу. Болгары заняли горное ущелье, нанесли тяжкое поражение имперским войскам, и сам Юстиниан едва спасся. Никифор не упоминает об этих битвах. Так как поход Юстиниана был направлен в Фессалонику, то его путь лежал далеко от той территории, которая была предоставлена болгарам по договору с имп. Константином. Если же Юстиниан встретил их на своем пути и отразил, то, значит, болгары делали грабительские походы в занятые славянами земли на юг от Балканских гор и сами не держали мира. А если бы армия Юстиниана потерпела тяжкий разгром от болгар при своем возвращении из Македонии, и само выступление болгар являлось бы следствием того, что Юстиниан нарушил заключенный с ними его отцом мир; то естественно было бы думать, что дело не могло ограничиться этими столкновениями и война должна была продолжаться.[718] Но в наших источниках нет никаких сведений о дальнейших враждебных отношениях между империей и болгарами, и те же болгары дружественно приняли Юстиниана, когда он в 705 году явился к ним, и помогли ему восстановить свои права на трон. Быть может, поражение Юстиниана болгарами на его обратном пути из «Склавинии» есть лишь зложелательное искажение какого-нибудь эпизода войны со славянами. Если бы болгары могли проложить пути имперской армии в южных областях Фракии, то и само передвижение большой массы славян из Македонии к Абидосу было бы вряд ли возможно. Как бы не обстояло дело относительно болгар, смелая политика Юстиниана в отношении славян увенчалась полным успехом и дала ему возможность не только заселить опустевшие местности в Вифинии, но и увеличить армию на 30 тысяч человек, что, по тогдашним условиям, представляло весьма большую силу.

От тех же причин, от которых пострадала Вифиния, пришел в запустение полуостров Кизик, который в течение нескольких лет находился во власти арабов в тяжкое время осады Константинополя с моря. Удача с переселением славян послужила, быть может, поводом применить аналогичную меру и к этой территории. Для этой местности славяне не годились. Кизик был городом старой культуры с мореходным населением. Юстиниан обратил свои взоры на остров Кипр, считавшийся по договору с халифом общим владением обеих держав, и решил переселить киприотов на полуостров Кизик.[719] Феофан считает эту затею бессмысленной (’ αλόγως) и выставляет дело так, что переселение не удалось. Флот, который перевозил переселенцев, потерпел крушение, множество народа потонуло, а уцелевшие от бури вернулись назад.[720] Само событие Феофан относит к шестому году правления Юстиниана, т. е. 690-691 гг. Но мы имеем современное свидетельство, а именно 39-й канон пято-шестого собора 692 г., на основании которого можно утверждать, что киприоты были переселены на полуостров Кизик вместе со своим епископом, резиденцией которого стал новый город Юстинианополь. Так как епископ Кипра был издавна автокефальным и не подчинен антиохийскому патриарху, то и после своего переселения он сохранил свою автокефальность и не был подчинен константинопольскому патриарху. Его права автокефального архиепископа были распространены на все пространство старой провинции Геллеспонта, и ему был подчинен епископ Кизика.[721] Таким образом, вопреки показанию Феофана, переселение киприотов несомненно совершилось. Из сообщений Константина Багрянородного о том же событии приходится заключить, что киприоты были поселены не только на полуострове Кизик, но и во многих местностях южных областей Малой Азии.[722]

Так как Кипр был по договору в общем владении, то выселение киприотов задевало интересы халифа. Абд-аль-Малик заявил протест на действия императора и убеждал его не нарушать мира до оговоренного десятилетнего срока. Дело не дошло до немедленного разрыва, как приходится заключить из эпизода с колоннами для храма Каабы в Мекке. Эта главная святыня ислама жестоко пострадала от пожара во время междоусобной войны, и Абд-аль-Малик, справившись со своими противниками, приступил к отстройке храма. Для его украшения он задумал взять колонны из Гефсиманского храма в Иерусалиме. Этому воспротивились два видных представителя христианской общины Иерусалима, Сергий и Патрикий. Они ручались халифу, что император пришлет ему новые колонны для храма в Мекке. По их просьбе Юстиниан выслал колонны из имперских мраморных ломок, и Гефсиманский храм не был лишен своего старого великолепия.[723]

Выставляя замысел Юстиниана переселить киприотов, как искание предлога нарушить мир с арабами, Феофан рассказывает о другой обиде халифу, которая имела будто бы ту же самую цель. Хотя арабы давно водворили в Сирии свое господство, но монета, которая чеканилась в сирийских городах, сохраняла старый тип и сопровождалась изображением императора по старой традиции римской империи. Сохраняя старый размер и вес монеты, Абд-аль-Малик заменил изображение императора изречениями из Корана. Обязательный платеж императору он сделал в новой монете. Но Юстиниан отказался принять деньги, несмотря на все уверения халифа о ее равноценности с прежней, что и привело в конце концов к расторжению мирного договора.

Таково повествование Феофана.[724] Но сирийские летописцы относят чекан новой монеты с изречениями из Корана к 695 или к 697 году, а не к 690-691, как выходит по Феофану, который помещает спор о монете в шестой год правления Юстиниана.[725] Таким образом, и в этом свидетельстве следует признать тенденциозную выдумку зложелателей Юстиниана, а не подлинное историческое свидетельство, как принимали его все повествователи судеб Византии до последнего времени.

Если о монете не могло быть спора между Юстинианом и Абд-аль-Маликом, так как новый чекан возник через несколько лет после расторжения мира, то все-таки Феофан прав в своем утверждении, что вина возобновления войны лежит на Юстиниане. Мечтая о победных лаврах, Юстиниан готовился к войне и возлагал особые надежды на новое славянское воинство. В Дамаске знали о его приготовлениях к войне, и когда он на седьмой год правления стал во главе своей армии, чтобы начать поход в Сирию, арабы предупредили его. Во главе арабской армии стал брат халифа Мухаммад, состоявший правителем Месопотамии. Встреча произошла в пределах империи, на территории провинции Вторая Армения, близ города Севастополя. Феофан сообщает, будто Юстиниан, собравшись в поход, сам письменно известил арабов, что он отказывается от заключенного договора. Арабы протестовали и просили Юстиниана не нарушать мира до условленного срока, но он не внял их внушениям. Тогда арабы снарядили армию и дошли до Севастополя. Здесь они сделали еще раз попытку образумить Юстиниана, призывая Бога в свидетели. Но Юстиниан оставался глух к голосу благоразумия и спешил начать битву. Тогда арабы воткнули договорную хартию на пику и с этим знаменем выступили против императорских войск. Битва окончилась победой Юстиниана, но Мухаммад поправил дело и превратил свою неудачу в блестящую победу. Он послал вождю славян Небулу колчан, наполненный золотом, и щедрыми обещаниями склонил его к измене с 20 тысячами его войска. Когда измена славян, составлявших, по-видимому, главную силу армии, огласилась, остальное войско бежало. Юстиниан отомстил изменникам, перебив их семейства. Эти казни совершались в местности Левкакта (т. е. Белая скала) на берегу Никомидийского залива.[726]

Так как еще с 665 года близ Апамеи существовала большая колония славян, изменивших императору, то весьма вероятно, что сношения с Небулом велись при их посредстве. В сирийских источниках сохранено свидетельство, что число новых изменников было 7 тысяч человек, которые были поселены в области городов Антиохии и Кирра.[727] Перешедшие к арабам славяне сослужили им хорошую службу в последовавших затем набегах в малоазиатские области, являясь проводниками в передвижениях по знакомой им территории. Об этой помощи славян упоминается в записи о вторжении Мухаммада в 694 году.[728]

Жестокие казни, которым Юстиниан подверг семейства изменивших ему славян, нельзя понимать, как делали то многие повествователи судеб Византии, как истребление всех поселенных в Вифинии славян. Сопоставление общего числа «сверхкомплектного войска» участвовавших в походе славян и количества поселенных в Сирии приводит к выводу, что изменившие составляли около четвертой части славянского воинства. Весьма вероятно, что это событие повело за собой некоторые изменения в организации управления славянской колонией и самим ополчением. Во главе управления встал сановник высокого ранга. Заключение в этом смысле позволяет сделать один вещественный памятник, недавно вошедший в оборот науки, а именно: моливдовул одного «апоината», ведавшего славянским ополчением, дата которого, 8-й индикт, соответствует 694/05 или 709/10 годам.[729]

Ближайшим последствием неудачного исхода начатой Юстинианом войны с арабами было отпадение армян и добровольное подчинение верховной власти халифа. Измену совершил Сумбат Багратуни,[730] который незадолго до того получил от Юстиниана свой пост верховного начальника римской Армении. Эта измена не коснулась областей с армянским населением на верхнем течении Тигра, обозначавшихся термином Четвертая Армения, и победитель Юстиниана Мухаммад, брат Абд-аль-Малика, сделал вторжение в эту страну в 695 году и увел, по сообщению Феофана, огромное число пленных.[731]

После своей неудачи в войне с арабами Юстиниан отдался другим заботам. Таковы были церковные дела, о чем речь будет дальше, и строительство в столице, имевшее целью расширение и украшение дворца, который оставался в том виде и размерах, какие были даны ему при Юстине II. Быть может, к строительству побуждало Юстиниана имя великого строителя, которое он носил. Краткое сообщение Феофана существенно дополняется сообщениями, сохранившимися в «Обряд нике византийского двора» Константина Багрянородного. Юстиниан пристроил к дворцу огромный роскошный зал, носивший имя «Триклин». В длину он простирался от ипподрома и до Хрисотриклина, сооруженного Юстином. Вход в этот зал с западной стороны представлял роскошный вестибюль, называвшийся «Скиды», который получил значение второго парадного входа во дворец после Халки. Из Триклина был устроен особый ход на ипподром. К Триклину примыкала другая обширная пристройка: портик во всю длину Хрисотриклина с западной его стороны. Он получил название Лавзиака. Кроме этих огромных пристроек, Юстиниан возвел новую ограду вокруг дворца.[732] В завершение своих забот о великолепии дворца Юстиниан задумал соорудить фонтан на месте приема дима венетов, которые были, вероятно, его партией, как и его великого соименника, и помост (βάϑρα), на котором располагались димоты во время приема и славословий императору. Но место, которое он считал подходящим для этого сооружения, было застроено: на нем стояла старая церковь во имя Богоматери, носившая название митрополичьей. Настойчивый в осуществлении своих замыслов Юстиниан решил сломать церковь и, чтобы смягчить впечатление, которое могло произвести разрушение храма на набожное настроение населения столицы, потребовал от патриарха, чтобы тот освятил это дело церковным служением. Патриарх — то был Каллиник, занявший кафедру осенью 694 г. — отказался, заявив, что в церковном обиходе имеется служба только на освящение храма, а не на его разрушение. Тем не менее император заставил патриарха исполнить его волю, и тот совершил моление, закончив его словами: «Слава тебе, Господи, терпящему вся, ныне и присно и во веки веков». Церковь была сломана и на ее месте сооружен фонтан для венетов. Вместо старой церкви была построена новая в квартале, носившем имя Петрин.[733]

Властный характер Юстиниана и тот дух инициативы, который он проявлял, вызывали, по-видимому, с самого начала его правления протест и раздражение в среде придворной знати. Юстиниан жестоко расправлялся с неугодными ему людьми, и тюрьма префекта города была наполнена узниками, из которых некоторые томились в ней по много лет. В их числе были люди военного звания, и видный полководец Леонтий, занимавший высокий пост уже при отце Юстиниана и обогативший казну своим походом в Армению, терпел заключение в течение трех лет. Самым влиятельным лицом при Юстиниане в последние годы его правления был придворный евнух, перс по происхождению, Стефан. Он занимал пост сакеллария, т. е. начальника императорской казны, который имел особое значение за время правления династии Ираклия. Грубый и жестокий по характеру, Стефан проявлял возмутительное самовластие в отношении людей высокого положения и однажды, в отсутствие Юстиниана, позволил себе подвергнуть телесному наказанию мать императора, Анастасию. Ближайшим помощником Стефана был Феодот, некогда монах, снявший с себя свои обеты. Он занимал пост главного начальника финансового управления, который носил в ту пору название генерального лагофета, γενικός λογοϑέτης. Неумолимый в деле взыскания налогов, он применял конфискации и казни, вызывая к себе всеобщую ненависть. Постройками заведовал Стефан и дозволял себе всякие насилия и обиды в отношении рабочих и мастеров.[734] Весьма возможно, что жестокости по взысканиям Феодота имели также связь с постройками, требовавшими больших расходов. Жестокость и самовластие Юстиниана, неудачи его личной политики, произвол его временщиков создавали благоприятную почву для мятежного брожения в столице. Число недовольных современным режимом нарастало, и наука астрологии и предсказаний, имевшая в те времена большое распространение, оказала со своей стороны поддержку глухому брожению, которое разразилось взрывом, положившим конец правлению Юстиниана. Но раньше, чем излагать об этом событии, необходимо обозреть сохранившиеся свидетельства о церковной политике Юстиниана и его отношениях к римскому престолу.

ЦЕРКОВНЫЕ ДЕЛА. СНОШЕНИЯ С РИМОМ. ТРУЛЛЬСКИЙ СОБОР. РАЗДОР С ПАПОЙ. НИЗВЕРЖЕНИЕ ЮСТИНИАНА

Шестой Вселенский собор с его осуждением монофелитства и торжеством православия, как его отстаивал трон ап. Петра, не успокоил, по-видимому, на Востоке старых тревог. Такое заключение можно вывести из того, что Юстиниан счел своей обязанностью проверить и подтвердить соборные акты. Не ограничившись этим, он послал экземпляр актов, скрепленный своей подписью, папе в Рим, с препроводительным посланием от 17 февраля 687 года, которое проясняет нам внешнюю обстановку проверки актов, но не дает материала для выяснения самого повода этого события.[735] Быть может, дело это стояло в связи со сменой на патриаршем престоле. Георгий, при котором состоялся собор, скончался в начале 686 года, и его преемником стал его предшественник Феодор, который некогда склонялся к монофелитству и был устранен за год до открытия собора. Собрание, на котором происходила проверка соборных актов, имело характер всенародного представительства. Состав его перечислен в послании императора в таком виде: во-первых, патриархи и апокрисиарий папы; во-вторых, синклит, т. е. высшие чины двора и правительства; в-третьих, находившиеся в столице митрополиты и епископы, в-четвертых, военные чины, и притом в такой последовательности: схолы, т. е. дворцовая гвардия, димы — очевидно, как представители населения столицы, экскувиты и затем представители всех фем, составлявших в совокупности имперскую армию: «богохранимый императорский опсикий», анатолики, войско Фракии, армениаки, войско Италии, т. е. равеннского экзархата и Сицилии, карабисианы, т. е. имперский флот, и «сентенсианы», термин, который обнимал войска Африки и Сардинии, объединенных в одну административную единицу со времен владычества вандалов. Таким образом, император, признав нужным всенародно решить важное, касающееся всех его подданных, дело, собирает вокруг себя, помимо сановников духовных и светских, представительство от всех составных частей своей армии, как той силы, которая воплощала в себе идею государственного единства и при своем территориальном делении являлась как бы представительством всего населения империи. То был результат непрерывного военного времени, которое переживала империя, начиная со времен Ираклия и появления нового врага на востоке.

Соборные акты после их прочтения в собрании были скреплены подписями всех присутствовавших и самого императора. Для римского папы в его сознании главы вселенской церкви и хранителя истины церковного учения присылка экземпляра актов имела характер ручательства императора за правоверие всей империи. Быть может, в этом поступке Юстиниана была и другая сторона и действовал пример его великого соименника, который послал папе свое исповедание веры по вступлении на престол, и неукоснительно повторял это в отношении последующих заместителей трона ап. Петра. Поддерживая добрые отношения с папским престолом, которые закрепил его отец, Юстиниан, кроме препроводительного послания, направил к папе еще два других, которые заключали в себе льготы по обложению земельных имуществ, принадлежавших папскому престолу. В одном было облегчено податное бремя в пользу императорской казны с имуществ, расположенных в Лукании и Бруттии, в другом живой инвентарь папских имений освобождался от состояния в залоге у военных командиров экзархата. О получении этих документов в папской канцелярии сделана запись в Хронике пап.[736]

Престол св. Петра занимал в то время Конон, сын воина, родившийся и выросший в Сицилии, почтенный старец, на котором сошлись клир, народ и войско после больших смут из-за претендентства на престол двух более видных и честолюбивых кандидатов. 27 декабря 687 года скончался патриарх Феодор и его преемником оказался Павел, посвященный в епископы из мирян и занимавший раньше пост асикрита.[737] В его управление церковью добрые отношения Юстиниана с римским престолом были резко нарушены. Это случилось в непосредственной связи с собором в Константинополе, который состоялся, вероятно, в 692 году и заседал в том самом зале с куполом (Τροῦλλος), в котором происходил Шестой Вселенский собор.[738] От места заседаний он получил название Трулльского, но он имел и другое имя — «Пято-шестой». Это последнее наименование объясняется тем, что его участники и сам император, который был, по-видимому, его инициатором, быть может также в подражание своему соименнику, рассматривали его, как дополнение к двум предшествующим Вселенским соборам, которые в своих определениях держались исключительно в пределах общих теоретических богословских вопросов, имели своей задачей установление и охрану истины христианского вероучения и вовсе не касались церковного строительства, обряда и быта. В этой последней сфере Юстиниан Великий законодательствовал от себя лично в виде приказов на имя патриарха, или административных распоряжений. Патриарх Иоанн Схоластик (555-567) свел церковное законодательство Юстиниана в особый сборник,[739] и дело на этом остановилось, если не считать нескольких указов Ираклия, имевших характер ограждения казны от излишних расходов. При всем своем властолюбии Юстиниан не пошел по следам своего великого соименника, но властно поддержал обнаружившееся в его время течение ревнителей чистоты христианских нравов. Предоставив собранию епископов уврачевать обнаружившиеся недочеты или оправдать вошедшие в жизнь и прочно укоренившиеся отступления от прежде действовавших узаконений, Юстиниан постарался придать этому собору характер вселенского.

Из 102 канонов собора только два первые имеют своим предметом веру. В них дано подтверждение символа веры, определений всех шести Вселенских соборов и признание канонического значения за так называемыми «апостольскими канонами» в полном их количестве 85. Все остальные постановления относятся к церковному строительству и заботе о чистоте христианских нравов. Отклонения от обязательного для христиан поведения ведут за собой или церковную кару, т. е. лишение сана для членов клира и отлучение для мирян, или же подлежат действию уголовного закона. В порядке последовательности остальных постановлений нет никакой системы и иной раз трудно уловить логическую связь.

[696] Lib. Pontif. 366.

[697] Преемник Бенедикта Иоанн непосредственно после избрания в храме Спасителя был водворен в папский дворец. Lib. Pontif. 366 — post multorum pontificum tempora vel annorum, iuxta priscam consuetudinem...

[698] Lib. Pontif. 363. — О пострижении, как усыновлении, см. Paul. Diac. 4, 38, 6, 53.

[699] Theopí 361, 15-16; Lib. Pontif. 366 — defuncto patre in initia mensis septembris ind. XII.

[700] Снимок воспроизведен с одной из таблиц, приложенных к обзору равеннских церквей гр. Уварова, изданному в первом томе «Сборника мелких трудов». Москва. 1910. Статья озаглавлена «Месяц в Равенне».

[701] Agnellus. Historia pontificum Ecclesiae Ravennatis, с. 115, стр. 353-354. — Привилегии имели своим предметом освобождение членов равеннского клира от разного рода налогов и пошлин. Репарат представил свою просьбу лично императору во время своей поездки в Константинополь. Император соблаговолил узаконить все, о чем он просил, причем было сделано точное определение насчет отношений епископа равеннской церкви к папскому престолу.

[702] По свидетельству, сохраненному Евтихием, население Кипра платило по 7200 золотых в год обоим владыкам. — Annales, р. 1112 с.

[703] Mich. Syr. XI, 15, 469.

[704] Theoph. 360, 10. — Так как Феофан поместил сообщение о начале правления Абд-аль-Малика в 15-й год правления Константина, — 362, 1 — то он дважды помянул о заключении мира с императором: в первый раз под 16-м годом Константина — 361, 10-13, а во второй — под первым годом правления Юстиниана — 363, 6-10.

[705] Theoph. 363, 8; Niceph. 36, 27.

[706] Theoph. 363, 15; Niceph. 36, 28; Mich. Syr. XI, 15, 464.

[707] Constant. Porphyrog. De cerim. II, c. 44, p. 654, 656, 660, 666, 668.

[708] Scr. Syri. IV, 176, 14-16; VII, 25, 12-13; Mich. Syr. XI, 17, 478. — Феофан — 372, 4 — относит это событие к 701 году.

[709] Theoph. 363, 27-31.

[710] Странное сведение Феофана о захвате Киркезия Абд-аль-Маликом в отместку за поход Леонтия в Армению является искажением какого-то другого свидетельства, не имевшего отношения к империи. Михаил Сириец, XI, 15, 469, в перечислении претендентов на халифат, оспаривавших права Абд-аль-Малика, называет Зофара, который занял Киркезий и там поднял бунт против Абд-аль-Малика. Что же до взятия халифом Феополя, т. е. Антиохии, то тут нет разгадки.

[711] Некоторый свет о судьбе Армении в VII, VIII и IX веках пытался пролить Marquart, ук. соч. 438-465, причем исправлял многие погрешности Сен-Мартена.

[712] История халифов Вардапета Гевонда. Перевод Патканова. СПб, 1862, стр. 10.

[713] Mansi. X, 317. — Комит Опсикия был в тоже время ипостратигом Фракии.

[714] См. мою статью: «К вопросу об имени и истории фемы Опсикий». Виз. Врем. XI (1904), 47-62.

[715] См. т. 1.

[716] Theoph. 364, 11-18; Niceph. 36, 16-25.

[717] Constant. Porphyr. De cerim. II, с. 44, p. 662, 22-663, 1; 666, 15-16; 669, ΙΟΙ 2. Имя славян Константин передает в форме Σϑλαβησιάνοι.

[718] Очевидно, Феофан перенес на болгар конца VII века те представления о них, как о соседнем царстве, то враждебном, то состоящем в мире, какие сложились и действовали в его время (IX-й век). Но болгары конца VII века были еще только дикой ордой, слагавшейся в государство.

[719] Так как на острове Кипре была со времени правления Тиверия колония армян, выселенных из Арзанены, то возможно предположить, что Юстиниан имел в виду прежде всего эту часть населения.

[720] Theoph. 365, 9-12.

[721] Mansi. XI, 962. — Cum frater noster Johannes insulae Cypri praesul, una cum suo populo in Hellesponticam provinciam et propter barbaricas incursiones, et ut a Gentilium servitute liberaretur, a praeidieta insula emigraverit, dementis Dei providentia et pii Deique amantis imperatoris nostri labore...

[722] Constant. Porphyrog. De adm. imp. II, c. 47.

[723] Theoph. 365, 21-28.

[724] Theoph. 365, 13-20.

[725] Scr. Syri. VII, 73, 29-30. — Eo anno (1006) al Malik drachmas ac denarios cum moneta arabica cudi iussit. Chr. min. 176, 9-10. — Et anno 1008 (697) cuderunt Arabes zuze et denarios, quibus non cruces, sed scripturae impressae erant. Mich. Syr. XI, 16, 473 — та же дата «des dinars des zuze et des oboles». Табари относит это событие к 75 году геджры: с 21 апреля 695 по 8 апреля 696 г. Ср. Marquart. Ук. соч. 443.

[726] Theoph. 366, 3-23. — Илия Нисибинский записал об этом успехе арабов так: Et ео (anno — 73 год геджры — с 23 мая 692 по 12 мая 693) Muhammad filius Marwan Sebastiam urbem Romanorum intravit et victor fuit et cum gaudio exiit. — О месте битвы, которую раньше помещали в Киликию, см. Brooks. The locality of battle of Sebastopolis. Byz. Zeitsch. XVIII (1909), 154-156.

[727] Mich. Syr. XI, 15, 470.

[728] Theoph. 367, 9-12. — Феофан помещает этот набег в девятый год правления Юстиниана. Так как рассказ о событиях этого года начинается с упоминания о затмении 5 ноября, а это затмение было в 693 году (Oppolzer), то, по всей вероятности, вторжение относится к весне 694 года.

[729] О существовании славянской колонии в Опсикии после казней, которые произвел Юстиниан в Левкакте, дает непреложное свидетельство один вещественный памятник, а именно: моливдовул, принадлежащий Русскому Археологическому институту в Константинополе, изданный в сопровождении обширного исследования, принадлежащего г. Панченко, в VIII томе «Известий» (1903), 15-62. На лицевой стороне моливдовула хорошо и отчетливо сохранилось изображение императора во весь рост, со скипетром в правой руке, который увенчан крестом. От надписи по верхнему краю уцелел титул άπό ύπατων. По обеим сторонам изображения императора проставлена дата: перечеркнутое I (сокращение слова индикт) и буква Н, т. е. цифра 8. Надпись на оборотной стороне г. Панченко прочел так: + τῶν άνδρας δόντων Σκλαβόων της Вιϑύνῶν έπαρχίας+. Но Шлюмберже, перевидавший множество подобных памятников для своего издания Sigillographie de l'Empire Byzantin (Paris, 1884), прочел по снимку, приложенному к исследованию г. Панченко, надпись так: τῶν άνδραποδον τών Σκλαβόων τῆς Βιϑυνῶν επαρχίας (Byz. Zeitsch. XII, 1903, 277). Вглядываясь в буквы надписи по тому же снимку, я также не могу согласиться с чтением г. Панченко. вместо принятой им сигмы совершенно ясно видны буквы πο. Слово άνδραποδον — раб — Шлюмберже объясняет вряд ли правильно в смысле mercenaire, т. е. наемник. В слове άνδραποδον последний слог написан с ошибкой: о стоит вместо ω. Смысл будет такой: «рабов из славян Вифинской провинции». В тексте нет слова, от которого зависит родительный падеж τών ανδραπόδων. Восьмой индикт в правление Юстиниана приходился дважды: в 694/05 и 710/11 годах. О пребывании Юстиниана в 711 году в Никомидии, главном городе фемы Опсикия, в пределах которой жили славяне, дает нам сведение Liber Pontificalis в описании приезда папы Константина в Константинополь и свидания его с императором в Никее. Юстиниан был занят в это время снаряжением экспедиции в Херсон. Весьма возможно, что в нашем моливдовуле, принадлежавшем сановнику, заведовавшему славянами, изображением на нем императора и отмечено его пребывание в пределах фемы.

[730] Изменивший империи Сумбат Багратуни был прямым потомком одноименника-предка, верного слуги Хосрова, прозванного им Хосров-Шум. Его прадедом был Вараз-Тироц, бежавший к Ираклию, облагодетельствованный им и тем не менее принявший участие в заговоре 638 года. Дедом его был Сумбат, стратиг фракийских войск, убийца своего родича и тестя Мануила. Отец его носил имя Вараз-Тироц. Вину его убийства армянское предание возлагает на «греков». Ср. Marquait. Streifzüge, 443-450.

[731] Theoph. 368, 13-14.

[732] Ib. 367, 9-10. На основании данных Константина Багрянородного ясное представление о сооружениях Юстиниана представил Ebersolt. Le grand Palais de Constantinople (Paris, 1910). Ch. IX, p. 93-99.

[733] Theoph. 368, 1-11. — Имя Петрин носил склон пятого холма к Золотому Рогу. Оно живет и доселе в названии одних ворот: Петри-капусси.

[734] Theoph. 367, 15-29; Niceph. 37, 11-23.

[735] Mansi. XI, 737.

[736] Lib Pontif. 368, 7-369, 4.

[737] Niceph. Chr. synt. p. 119, 6. — Он помянут в протоколе 4 заседания Шестого Вселенского собора — ό μεγαλοπρεπέστατος άσεκρετις καί βασιλικός σεκρετάριος Παῦλος.

[738] Время собора определяется на основании того, что в 17 каноне 1 января 691 года отнесено к прошедшему 4-му индикту. Mansi. XI, 952. Таким образом, собор состоялся в течение 5 индикта, т. е. от 1 сентября 691 года до 31 августа 692.

[739] См. т. II.