История Византии. Том 3. 602-717 годы: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Все ближайшие помощники Юстиниана в благополучно окончившемся перевороте были вознаграждены возведением в сан патрициев, а Варисбакурий получил сан протопатриция и был назначен стратигом фемы Опсикия. Поддерживая родственные отношения с ханом хазар, Юстиниан имел случай принять его в Константинополе. Мы не знаем года, когда это случилось, так как враждебная Юстиниану летопись не сохранила свидетельства об этом событии; но в топографическом очерке столицы с перечислением достопримечательностей отмечено место, где состоялся прием и всенародное чествование хана. То была «Царская цистерна», где удостоился поклонения от народа Тербел. Там же были воздвигнуты статуи Юстиниана и Феодоры, причем Юстиниан был изображен коленопреклоненным.[772]

События второго правления Юстиниана изложены в нашем главном источнике, летописи Феофана, в таком же зложелательном тоне, как и первого. Так, под третьим годом правления Феофан приписывает Юстиниану расторжение мира с болгарами и неудачный поход, окончившийся крупным поражением при Анхиале. По его сообщению, Юстиниан снарядил поход морем и сушей. Флот встал на якорь в гавани, а кавалерийские полки, прошедшие через Фракию, были распущены без всяких предосторожностей на фуражировку и кормежку лошадей в окрестных долинах. Болгарские лазутчики следили из горных ущелий за разбредшимся войском и, улучив момент, налетели на них внезапно, «как звери», перебили множество народа, захватили лошадей, обозы и взяли большой плен. Юстиниан с уцелевшими всадниками три дня отсиживался за стенами Анхиала и, отдав приказ резать жилы лошадям, чтобы лишить болгар добычи, бежал ночью на корабль и «со стыдом вернулся в город».[773] Так как в дальнейшем Феофан не упоминает о последствиях этого разгрома и не говорит о продолжении войны со стороны болгар, одержавших такую блестящую победу над императором, расторгнувшим мир, то весь этот эпизод получает иной смысл. Болгары в ту пору не были еще сложившимся царством, как в то время, когда жил сам Феофан. Они были дикой ордой, и отдельные их отряды предпринимали набеги в местности, далеко отстоявшие от уступленной им по договору с имп. Константином территории. Страна, в которой они кочевали, была в полном запустении, и ее славянское население не слагалось в какие-либо административные целые. Юстиниан сделал попытку отразить один из набегов и по неосторожности, в которой были виновны скорее офицеры его армии, чем он сам, потерпел неудачу. Войны с болгарами не было, и в 711 году тот же Тербел оказал Юстиниану военную помощь.

В тот самый год, когда Юстиниан возвратил себе трон, скончался Абд-аль-Малик. Ему наследовал старший сын его Аль-Валид. Хотя арабы вели в ту пору завоевательные войны на далеком севере, но их напор на империю не ослабевал. В 707 году вожди Масальма, брат халифа, и Аббас, сын Валида, осадили Тиану, главный город провинции Каппадокии Второй. Город храбро отбивался в ожидании помощи от императора. Осадные орудия арабов разбили часть стены, но город продолжал обороняться, и арабы, как сообщает Никифор, подумывали уже снять осаду и уйти назад. В эту пору подоспела помощь от императора. Страшные казни, которые произвел Юстиниан в розысках своих врагов, расстроили состав имперской армии, и для сформирования войска, которое должно было выручить Тиану, пришлось прибегнуть к экстренному набору. Командование над этим наспех собранным войском было предоставлено Феодору Картеруке и Феофилакту Салибану, участнику восстановления Юстиниана на царстве. Вожди были в раздоре, войско плохо обучено. Прервав осаду Тианы, арабы приняли сражение, произвели полный разгром, взяли в плен много людей, овладели обозом с провиантом, в котором они уже нуждались, и затем возобновили осаду, которая затянулась на 9 месяцев. Жители города, доведенные до крайности, потеряв надежду на помощь извне, сдались, выговорив себе право беспрепятственно удалиться в пределы империи. Но победители не сдержали слова, и часть населения увели с собой, других выгнали в пустыню. Город запустел и оставался в запустении и в то время, когда писал Феофан.[774] В 710 году Масальма занял пост эмира Месопотамии и в следующем году отвоевал несколько пограничных укреплений.[775] Феофан отмечает под 709 годом набег Аббаса без указания территории, а в 710 набег Усмана в Киликию, причем многие укрепления сдались арабам без сопротивления.[776] Никифор в своем кратком изложении характеризует общее положение указанием на полную беспомощность империи и отсутствие всякого сопротивления арабам в их набегах. Дело дошло до того, что отряд арабов в 30 человек дошел до Хрисополя на Босфоре, перебил много народа и поджег несколько кораблей в гавани.[777] Внешние бедствия, по-видимому, мало заботили Юстиниана, и свою богатую энергию он направляет на другие дела и прежде всего церковные.

Подражая своему великому соименнику, Юстиниан считал заботу о церковных делах первой обязанностью императора и всячески выставлял свое благочестие. На его монетах впервые появляется штамп с эпитетом Servus Dei (раб Божий), а на реверсе — лик Спасителя с надписанием: Rex regnantium (царь царствующих). Он не мог забыть о той неудаче, которая постигла его в сношениях с римским престолом по вопросу об утверждении определений Трулльского собора 692 года. Кафедру ап. Петра занимал с 1 марта того года, когда вернул себе трон Юстиниан, Иоанн VII, сын Платона, грек по происхождению, как и все его предшественники, начиная с Иоанна V (685-686).[778] Возобновляя старое дело с непременным желанием довести его до конца, император отправил в Рим посольство из двух митрополитов с просьбой о том, чтобы папа подверг обсуждению на соборе своих епископов каноны собора 692 года, утвердил то, что не возбуждает сомнений, и кассировал то, что является неприемлемым. По робости своего характера, папа не решился взяться за дело и ограничился тем, что отослал через тех же митрополитов полученный в свое время в Риме текст постановлений собора без всяких кассаций и возражений. Это было во второй половине 707 года, а 18 октября папа Иоанн скончался.[779] Привилегия, выданная римскому клиру имп. Константином о немедленном вступлении во власть его избранника, не действовала при Юстиниане, и только 25 марта 708 года вступил в управление римской церковью папа Константин. Вступив в сношения с ним, Юстиниан настойчиво просил его приехать на свидание в Константинополь. После долгих проволочек дело сладилось. Но раньше, чем состоялся приезд папы, Юстиниан справил другое близкое его сердцу дело — жестоко покарал Равенну за нанесение ему обиды в прежнее время. Об этом событии мы имеем очень подробный, риторически разукрашенный рассказ повествователя истории равеннской церкви Агнелла, писавшего при Карле Великом по живым преданиям прошлого.[780]

Во время столкновения Юстиниана с папой Сергием равеннское войско принимало видное участие в борьбе с императором, разыгравшейся в Риме, и, по всему вероятию, именно это обстоятельство и было причиной жестокой кары, постигшей Равенну. Но Агнелл выставляет другую причину, а именно, будто во время того публичного позора, которому подвергся Юстиниан после своего низложения в 705 году, в издевательстве над ним принимали живое участие находившиеся тогда в Константинополе равеннские граждане. В 709 году стратиг сицилийского войска Феодор получил приказание от императора произвести экзекуцию Равенны. Дело мести было обставлено очень хитро. По обычаям того времени военным сановникам высокого ранга устраивалась торжественная встреча, и они отвечали на нее угощением за столами, которые расставлялись на берегу реки вблизи места остановки корабля. Так было и в этот раз. Столы были расставлены, но вместо угощения произошло нечто другое. Явившихся представителей города и войска вызывали по двое к Феодору, забивали в колодки и сажали в трюм. В числе арестованных находился епископ Равенны Феликс, а также нотарий Иоанникис. Прибывшие с Феодором солдаты произвели в Равенне жестокий грабеж церковных сокровищ, расхитили сосуды из драгоценных металлов, позволяли себе всякие насилия над жителями и устроили большой пожар в гавани города, носившей имя Классис (Classis — флот). Арестованные были доставлены в Константинополь, и здесь все представители знати, в том числе и Иоанникис, были казнены, а епископ подвергся ослеплению и сослан в одно горное укрепление в Понте.[781]

Жестокая расправа с Равенной и кара, постигшая ее епископа, были известны в Риме, но не встретили там осуждения ввиду того, что епископ Феликс, когда он явился к папе для утверждения в своем сане, резко разошелся с ним, отстаивая свою автокефальность, и не подчинился его требованиям насчет одного обязательного с точки зрения римского престола письменного акта.[782] В постигшей его жестокой каре в Риме видели праведный гнев Божий за непочтение к римскому трону, и переговоры о поездке папы в Константинополь завершились путешествием его на восток. Юстиниан сделал распоряжение, чтобы папе по пути отдавались всеми чинами такие же почести, как и особе императора. Отъезд папы из Рима состоялся 5 октября 710 года. Папу сопровождала блестящая свита из членов его клира, и в числе ее был видный и ученый диакон Григорий, прославивший впоследствии свое имя борьбой против иконоборства. Папа ехал морем, и первая встреча ему была сделана в Неаполе, где его приветствовал вновь назначенный экзарх Равенны. Иоанн Ризокоп. На дальнейшем пути, в Панорме, или Мессине, торжественный прием был устроен Феодором, по-видимому, тем самым военачальником, который производил экзекуцию в Равенне. После кратких остановок в Регии и Каллиполи папа сделал остановку на время зимних непогод в Гидрунте (Отранто) и весной продолжил свое плавание. На острове Кеосе его встретил стратиг фемы карависиан Феофил и сопровождал на дальнейшем пути в столицу. Корабль папы пристал в гавани Евдома. Встреча папы была обставлена самым торжественным образом. Малолетний август Тиверий, патриарх Кир, весь синклит и константинопольский клир приветствовали папу. От дворца были высланы лошади в роскошном убранстве, и шествие тронулось через Золотые ворота по главной улице города во дворец. После состоявшегося здесь приема папу препроводили во дворец Плацидии, где обыкновенно имели свое пребывание апокрисиарии папы и где в свое время проживал папа Вигилий. Юстиниан находился в ту пору в Никее. Он прислал папе приветствие по поводу радостного события и просил его приехать на свидание в Никомидию, куда сам собирался немедленно выехать.[783]

Свидание состоялось в самой лестной для папы форме. Император пал ниц перед ним, облобызал его ноги и лишь затем они обнялись и поцеловались. В ближайший воскресный день папа служил со своим клиром литургию и император принял Св. Дары из его рук. По-видимому, пребывание папы в Константинополе было непродолжительно. По поводу разногласий, возникших из-за канонов собора 692 года, император имел беседу с диаконом Григорием, который, по словам его биографа, сумел все разъяснить и устранить недоразумения.[784] Юстиниан в личном общении с папой вновь подтвердил все старые привилегии римской церкви и расстался с ним в самых добрых чувствах. В византийских источниках нет об этом никаких сведений, равно как в летописном предании не отмечено посещение папой Константинополя. Очевидно, это событие создавало ореол Юстиниану, и ненависть к нему побудила умолчать о нем при обработке истории его времени в летописном своде.

Об обратном путешествии папы на запад нет сведений в его жизнеописании. Отмечено лишь то, что папа высадился в Гаете, где ему была устроена торжественная встреча от римского клира, и 24 октября 711 года вернулся в Рим.[785] Любезным приемом папы Юстиниан оставил добрую по себе память, и биограф папы Константина дает ему лестные эпитеты christianissimus et orthodoxus. Через три месяца по возвращении папы в Рим было получено известие о низложении и гибели Юстиниана, которое было встречено с живым чувством сожаления и сострадания.

Экзекуция, которую произвел Юстиниан над Равенной, не смирила буйного настроения его жителей. Это сказалось в открытом бунте против императора, который разыгрался, как можно догадываться, в конце 710 или начале 711 года. Папа Константин, на первой своей остановке в Неаполе, был встречен новым экзархом, который тогда находился на пути к месту своего служения, Иоанном Ризокопом. Проводив папу из Неаполя, Иоанн направился в Рим и здесь по каким-то доносам учинил жестокую расправу с несколькими членами римского клира. В Равенне последовало «отмщение за его злодейства». Население взбунтовалось против него, и он был убит. Заметка об этом событии в Хронике пап является для нас единственным свидетельством о нем.[786] Агнелл вовсе не упоминает о гибели Иоанна Ризокопа, но рассказывает о том, как Георгий, сын казненного в Константинополе Иоанникиса, был избран правителем города и организовал свободное правление, которое держалось в течение некоторого времени, вероятно, до возвращения епископа Феликса, о чем придется упомянуть в другой связи.

В год посещения папой Константинополя Юстиниан организовал карательную экспедицию против того города, где он когда-то пребывал в ссылке. Об этом событии, которое оказалось роковым для самого Юстиниана, мы имеем подробное повествование из одного и тоже источника у Феофана и Никифора, причем в некоторых подробностях повествователи несколько расходятся, а кое в чем дополняют друг друга.[787] Мотивом экспедиции выставлено желание Юстиниана отомстить жителям Херсона за враждебное отношение к нему в то давнее время, когда он находился в ссылке под их надзором. Вероятно, однако, дело обстояло не совсем так, и в этом предприятии главным поводом была не месть, а нечто совсем другое, а именно: желание отстоять Херсон от подчинения его хазарам, с ханом которых связывали Юстиниана родственные узы и державшиеся поначалу добрые отношения. По свидетельству обоих наших источников, экспедиция была снаряжена с большим размахом, и число войска доходило до ста тысяч. Для снаряжения флота были подвергнуты особому обложению как члены синклита, так и население столицы. Для пополнения военных частей был сделан набор из землевладельческого и ремесленного населения. Главнокомандующим был назначен патриций Стефан, по прозвищу Асмикт, вероятно, тот близкий к Юстиниану человек, который устроил союз с Тербелом. Пристрастное к Юстиниану в смысле ненависти к нему предание свидетельствует, будто он приказал Стефану истребить население городов Херсона и Босфора и других «начальств» (αρχοντιῶν) в той стране. Правителем Херсона после экзекуции должен был остаться спафарий императора Илия, который и отправился вместе со Стефаном. Илия вез с собою в Херсон Вардана, которого Юстиниан вызвал с места его ссылки, Кефалонии, куда его сослал Апсимар, и теперь направлял в обычное в течение столетий место ссылки для знатных лиц.

Высадившись в Херсоне, Стефан арестовал хазарского тудуна,[788] местного представителя власти «протополита» Зоила и еще 40 знатных граждан, и всех их отослал в столицу с женами и детьми к императору. С остальными представителями знати он поступил гораздо более жестоко. Семь человек он сжег заживо, а 28 посадил на лодки и, навалив туда камней, пустил их ко дну.[789] Своему войску он позволил забирать местную молодежь в рабство. Юстиниан не остался доволен действиями Стефана и потребовал спешного возвращения флота назад в столицу. Был уже октябрь, и на обратном пути флот потерпел аварию. Число утонувших Никифор определяет в 73 тысячи, а Феофан еще больше — 83. Море долго выбрасывало трупы на всем побережье Малой Азии, от Амастриды до Гераклеи. Зложелательное предание заявляет, что кровожадный Юстиниан не только не скорбел о гибели стольких людей, но был этому рад и собирался снарядить новый флот для продолжения экзекуции, которая, по его мнению, была произведена недостаточно жестоко. По-видимому, такие слухи пошли в Херсоне и окрестной стране. Они вызвали большое возбуждение, и население стало усиливать укрепления, где они были, а херсонцы обратились к хазарскому хану через послов с просьбой прислать войско для защиты города. Верховная власть в Херсоне должна была, согласно распоряжению Юстиниана, принадлежать, за отсутствием протополита, Илии, но, по всей вероятности, Илия не располагал достаточной военной силой, чтобы осуществить свои права.

Известие о тревоге населения в Тавриде было получено в столице, и Юстиниан отправил в Херсон патриция Георгия по прозвищу Сириец, префекта Константинополя Иоанна, своего генерального логофета и с ними отряд воинов в количестве 300 человек под начальством турмаха фракисийцев Христофора.[790] Сановники имели поручение восстановить тудуна и Зоила в их правах по управлению городом, отозвать Илию с его поста и вместе с Варданом отослать в Константинополь. Но то возбуждение, которое охватило население города, повернуло дело иначе. Херсонцы держали ворота на запоре под военной охраной и согласились впустить в город начальствующих лиц без военной свиты. Не сознавая опасности своего положения, сановники решили войти в город без охраны, но были тут же перебиты. Расправившись с начальствующими лицами, действовавшее в Херсоне правительство передало хазарам, находившимся в городе, тудуна, Зоила и военный отряд имперских войск с их командиром для препровождения их к хану. По дороге тудун умер, и хазары перебили на его поминках имперских солдат вместе с турмархом. Население Херсона отложилось от Юстиниана и провозгласило императором Вардана.

Когда в Константинополь пришло известие о том, что произошло в Херсоне, Юстиниан, в гневе на Илию, приказал зарезать его детей на глазах их матери и выдал ее замуж за ее же повара, раба, индийца по происхождению, крайне безобразного.[791] Удовлетворив свою жажду мести, Юстиниан снарядил новую экспедицию, которую поставил под начальство патриция Мавра.[792] Снабдив войска осадными орудиями различных бывших тогда в употреблении видов, Юстиниан приказал Мавру разрушить до основания Херсон и истребить его население. Поход был снаряжен весьма спешно, и для этого предприятия собраны были все наличные военные силы. Прибыв в Херсон, Мавр начал осаду, и скоро две городские башни со стороны моря, носившие имена Кентенарийская и Сиагрская, были разбиты осадными орудиями. Но на этом успехи Мавра и закончились. На защиту города прибыли большие силы хазар, и Мавр был вынужден прекратить осаду. Вардан, провозглашенный императором, бежал, вероятно еще до осады, к хану, который признал его в этом сане. Не исполнив возложенного на него поручения, Мавр не смел вернуться к Юстиниану, зная его мстительный нрав. Он вступил в сношения с херсонцами и признал императором Вардана, приведя свое войско к присяге на имя нового императора, который принял имя Филиппика. Так как Вардан находился у хана, то к нему было отправлено посольство с просьбой отпустить императора к его войску, которое было готово идти с ним отвоевывать столицу от объявленного низложенным Юстиниана. Но хан, в обеспечение безопасности Вардана от его новых подданных, потребовал от войска денежного залога в размере одной золотой монеты с каждого воина.[793] Залог был внесен, и Вардан прибыл к своей армии.

Так как Юстиниан истощил военные силы империи на эту экспедицию, то он обратился к Тербелу с просьбой прислать ему военную помощь. Хан прислал отряд в три тысячи человек. Юстиниан переправил болгар через Босфор и устроил их на лагерной стоянке в горной местности, называвшейся Даматрия, поставив вместе с ними отряд из фемы Опсикия.[794] Так как в то время обычный переезд по морю в сообщениях с Херсоном совершался в самом узком месте моря, из Синопа, то в нетерпеливом ожидании вестей о ходе предприятия Юстиниан покинул столицу и с небольшим отрядом войска прошел в приморское селение Гингилисс, неподалеку от Синопа. В ту пору он уже знал, по-видимому, об измене Мавра, и когда флот, направлявшийся из Херсона, повернул на его глазах на запад, Юстиниан «зарычал, как лев» и поспешил к тому войску, которое было собрано в Даматрии. Между тем, флот Вардана успел прибыть в столицу, которая сдалась ему без сопротивления.

Илия, пылавший местью к Юстиниану за гибель детей и позор жены, взял на себя поручение справиться с кровным врагом и с кавалерийским отрядом направился в Даматрию. Первым делом Вардана в обеспечении своего положения было убийство младенца-августа Тиверия, которого Юстиниан оставил в столице. Бабушка Тиверия, Анастасия, укрыла внука в храме Влахернской Богоматери, навесила ему на шею разные святыни, дала в одну руку древо Креста Господня, а другой приказала держаться за престол. Убийство Тиверия было поручено патрицию Мавру и спафарию Иоанну Струфу. Когда первый вошел в храм, чтобы вывести оттуда младенца, Анастасия пала пред ним на землю и, хватая его за ноги, молила пощадить жизнь невинного малютки. Иоанн снял с Тиверия покрывавшие его святые предметы и возложил их на себя, положил Крест на престол и вывел его из храма. В воротах стены, носивших имя Каллиника, убийцы разложили Тиверия на пороге, сняли одежду и зарезали, «как ягненка», приказав похоронить его в церкви Бессребреников, носившей имя Павлины.

Илья без труда склонил войско, собранное в Даматрии, отложиться от Юстиниана и признать нового императора. Болгарам было дано клятвенное обещание препроводить их обратно к их хану. Никто не защищал Юстиниана. Илия сам отрубил ему голову и отослал ее через спафария Романа Вардану. Тогда же погиб сохранивший верность Юстиниану комит Опсикия, протопатриций Варасбакурий, пособник его возвращения на царство. Он находился в столице, бежал, был схвачен и казнен. Кроме Варасбакурия были казнены и другие люди высокого положения, близкие Юстиниану. Голова Юстиниана была отослана на запад, побывала в Риме и Равенне, где на это зрелище сбегалось со злой радостью население и особенно женщины, потерявшие своих близких от его жестоких казней. Голову носили по улицам на пике. Эти подробности записал Агнелл, прямой потомок одного из казненных.[795]

Так в кровавом перевороте, имевшем характер военной революции, закончилось правление Юстиниана и в лице сына хазарской царевны Тиверия прекратил свое существование род Ираклия и династия, державшая в своих руках судьбы империи более ста лет.

В тот самый год, когда закончилась династия Ираклия, империя потеряла свой последний опорный пункт на крайнем западе, крепость Септем. Предприимчивый и счастливый в своих начинаниях Муса в краткий срок нескольких лет подчинил под власть халифа туземные племена Мавритании, достиг океана, овладел городом Тингисом (Танжер) и осадил Септем. Начальствовавший в этом городе от имени императора комит Юлиан, имевший в своем распоряжении морскую эскадру, чувствовал себя безопасным, и попытки арабов сокрушить этот последний остаток владений империи на территории Африки были безуспешны. Находясь в соседстве с вестготским царством, которое неоднократно пыталось овладеть южным берегом пролива, Юлиан был вовлечен в ближайшее участие к тем тревогам и смутам, которые происходили в Испании. Около этого времени был низвержен вестготский царь Витица и верховную власть в стране захватил герцог Родерих. Сыновья Витицы тщетно пытались отстоять свои права на отцовское наследие, и Юлиан был вовлечен в тревоги, раздиравшие на партии готскую знать. Имея личные мотивы вражды к Родериху, он вступил в соглашение с Мусой, чтобы при помощи арабов поддержать его врагов. Богатое побережье южной Испании давно манило грабительские инстинкты арабов. Свою флотилию Юлиан предоставил арабам для переправы на противоположный берег и впустил их в свою крепость. В июле месяце 710 года Муса послал своего вольноотпущенника Абу Зура Тарифа с небольшим отрядом в 500 человек для первого знакомства со страной. С богатой добычей Тариф вернулся назад, и весной следующего года переправился в Испанию другой вольноотпущенник Мусы, по имени Тарик ибн Зайд, с 7-ю тысячами мавров. Родерих, который был в ту пору занят борьбой со своими противниками в северных пределах страны, поспешил на юг, чтобы отразить вторжение нового и еще неведомого в Испании врага. Хотя он располагал значительными силами, но встреча с врагом в местности неподалеку от города Кадиса оказалась роковой для него. Он был разбит и пал в бою (19 июля 711 г.) Тарик сумел использовать победу и успешно продолжал завоевание страны. Раздоры в среде готской знати, угнетенное положение низших классов населения, вражда и ненависть иудеев к готам за тяжкие притеснения их религии, все это вместе создавало благоприятные условия для завоевательного стремления арабов. Получив известие о блестящих успехах своего вольноотпущенника, Муса явился сам на территорию Испании в 712 году, отстранил Тарика, сам продолжил завоевание страны до ее естественных границ и простер свои походы за Пиренеи. Арабы прочно утвердились в Испании, оба берега пролива оказались в их власти, и последний остаток владений империи на территории Африки был утрачен.

Эти важные для последующего хода истории события не привлекали к себе внимания в далекой столице империи, и в византийском предании нет никаких известий об утрате крепости Септем.[796]

ФИЛИППИК (ВАРДАН)

ПРЕДРЕЧЕНИЕ ЦАРСТВА. ТОРЖЕСТВО МОНОФЕЛИТСТВА. ВНЕШНИЕ БЕДСТВИЯ ИМПЕРИИ. НИЗЛОЖЕНИЕ

Военная революция смела старую династию и возвела на трон императоров нового человека, который в предшествующей своей деятельности ничем себя не проявил и не имел никаких заслуг перед государством. Почти десять лет он был в опале и не имел даже возможности осуществлять свои права на участие в служении государству, какие ему давала его принадлежность по происхождению к придворной знати. Его отец носил имя Никифора. Весьма вероятно, что он стоял во главе той армии, которая была отправлена в Малую Азию для борьбы с мятежным стратигом армениаков Шапуром, когда полномочия верховной власти исправляло регентство от имени трех малолетних августов, сыновей Константа. Диакон Агафон, переживший правление его сына, называет Никифира пергаменцем по роду, т. е. указывает на наследственную оседлость в Пергаме.[797] Мы не вправе отвергать это свидетельство, но имя Вардан, которое носил его сын, с полной определенностью указывает на армянское происхождение его рода. Вероятно, это был знатный род, давно выселившийся на запад и оказавшийся в составе служилой знати византийского двора. Феофан характеризует его, как человека образованного, владевшего словом, умевшего рассуждать, но лишенного энергии, любившего роскошь и удовольствия, которым он отдавался со страстью, переходя границы дозволенного.[798] Бездеятельный и не способный осуществлять тяжкие обязанности самодержавного государя в это столь трудное время, когда Юстиниан своими казнями расстроил и без того слабые военные силы империи, Филиппик брал от своего высокого положения то, что мог, и бессмысленно расточил огромные денежные средства, которые были скоплены в государственной казне его предшественниками и особенно Юстинианом. Об этой заслуге Юстиниана упоминает и его современник, диакон Агафон, переживший оба периода его царствования, вовсе не склонный хвалить его.[799]

Оказавшись, благодаря роковому сцеплению обстоятельств, на троне императоров, Вардан проявил инициативу в одном смелом начинании, которое считал заветом судьбы. Воспитанный в семье, исповедовавшей монофелитство, он имел в годы юности своим учителем Стефана, ученика антиохийского патриарха Макария, который выступал вместе со своим патроном на Шестом Вселенском соборе, как убежденный защитник доктрины монофелитства, был осужден и анафематствован. Предречение Вардану царства стояло в связи с его монофелитскими убеждениями. Последствием утверждения актов собора в первые годы Юстиниана было преследование упорствующих. В одном из столичных монастырей содержался в заточении за свои монофелитские убеждения один монах, имевший славу провидца. Вардан посетил его, и он ему предрек царство. Вардан был страшно смущен этим откровением, но провидец успокоил его словами: «Если такова воля Божия, то к чему ты возражаешь? Вот что я тебе говорю: Шестой собор решил вопрос плохо. Если ты воцаришься, то отвергни его, и твое царство будет мощно и продолжительно». Когда произошел переворот и царство досталось Леонтию, Вардан побывал у провидца и в ответ на вопрос о предсказании получил ответ: «Не спеши! Исполнится». Тоже повторилось, когда через три года новый переворот отдал царство Апсимару. Монах сказал: «Не спеши! Дело в будущем». Уверенность предсказателя заразила Вардана. Он поверил, что ему суждено быть царем и не скрывал этого от близких людей. Один из них выдал его Апсимару, и тот сослал его на далекий остров Кефалонию, где он и томился в тяжком заточении в течение нескольких лет.[800] Юстиниан вызвал его из ссылки, как жертву узурпатора, но затем решил вновь сослать его уже в Херсон, знакомый ему по личному опыту. Дело повернулось иначе, и ссыльный на месте ссылки был провозглашен императором.

Предсказание провидца сбылось при самых неожиданных обстоятельствах и близком участии в этом деле хазарского хана. Живший столько лет в ожидании исполнения великого рока, Вардан считал своей первой обязанностью исполнить завет, данный ему провидцем его судьбы. Когда переворот совершился, и голова Юстиниана была в его руках, он заявил, что не вступит в императорский дворец раньше, чем не будет уничтожено изображение Шестого собора в передних покоях дворца, и оно было сбито со стены. Точно также была уничтожена запись о Шестом соборе на арке Милия на площади Августея, и на этом месте были нарисованы портреты Вардана и патриарха Сергия. Страх перед самодержавным владыкой у одних, равнодушие к тонкостям богословской догмы у других, искреннее убеждение в неправильности решения вопроса, так долго волновавшего церковь, у некоторых имели своим последствием то, что круг лиц, выказавших единомыслие с новым императором, оказался весьма широким. Феофан называет целый ряд имен людей видного положения, ставших на сторону монофелитства. То были: епископ Кизика Герман, занявший впоследствии патриарший престол, епископ Крита Андрей, квестор и префект города, специалист по врачебной науке Николай, диакон храма св. Софии Ельпидий, библиотекарь того же храма Антиох и много других представителей тогдашней образованности как из клира, так и синклита. Патриарх Кир, твердый в православии, был низложен, и на его кафедру был возведен диакон Иоанн, состоявший библиотекарем патриархии.

В изложении Феофана оживление монофелитства является делом целой группы видных и образованных людей из среды клира и синклита. Но, наряду с этим освещением события, имеется и другая версия, которую представил не только современник, но и непосредственный участник этого движения, патриарх Иоанн, в своем послании к папе Константину, которое было составлено уже после гибели Вардана. Иоанн выставляет дело совсем в ином свете. По его словам, Вардан имел единомышленников, которые шли дальше оживления монофелитства и готовы были посягнуть не только на Шестой собор, но и на Халкидонский, и для проведения этой программы Вардан наметил своего кандидата на патриарший престол из светских лиц. Опасаясь последствий такой радикальной перемены в направлении церковной политики, константинопольский клир единодушным протестом заставил императора отказаться от своего кандидата и принять того, которого намечал клир. Так был назначен Иоанн, который пошел на уступки ввиду непреклонной решимости императора кассировать Шестой собор с его осуждением монофелитства. Иоанн не брал на себя инициативы борьбы, но мирился с обстоятельствами, преклоняясь перед волей властьимущего и считая опасным открытый протест. Такой образ действий в Византии называли экономией (οικονομία). Вардан от своего имени издал повеление, в котором объявил кассацию Шестого собора, признал догмат о единой воле во Христе, восстановил память патриарха Сергия, папы Гонория и других осужденных на том соборе епископов и повелел восстановить их портреты на прежних местах и имена внести в церковные диптихи. Когда около того времени был разыскан упомянутый выше экземпляр актов собора, хранившийся во внутренних покоях дворца, Вардан приказал сжечь его в своей канцелярии. По словам диакона Агафона, многие, заявлявшие открыто протест и не принимавшие «томоса» императора, терпели преследования и подвергались ссылке.[801]

Оповещение о своем вступлении на царство, свой портрет и манифест о вере Вардан направил папе Константину в Рим, куда была отослана и голова Юстиниана в свидетельство его гибели. Папа, его клир, римское войско и народ отказались признать еретика-императора. Его портрет не был принят, его имя не возглашалось во время церковных служб и монета с его изображением не имела обращения в Риме. Когда в Рим прибыл новый, назначенный Варданом, дукс римского войска, по имени Петр, то он не был принят, и между ним и прежним дуксом Христофором произошла кровавая схватка на via Sacra, конец которой положили посланные папой члены клира с евангелием и крестами.[802] Весть о том, что Вардан уничтожил картину, изображавшую Шестой собор, побудила папу распорядиться, чтобы на стенах базилики ап. Петра были изображены в картинах все шесть соборов.[803] Так как папа Константин был вполне удовлетворен тем почетом и вниманием, которые были оказаны ему во время путешествия на восток, пребывания в столице и личного свидания с императором, то весть о смерти «христианнейшего и православного» императора, пришедшая в Рим в конце января, вызвала живейшее чувство сожаления, а тот дерзкий вызов, который бросил папе Вардан, имел своим последствием то, что Рим с его духовным главой отложился от империи.

Иначе было в Равенне. Весть о смерти Юстиниана вызвала здесь живейшую радость и на зрелище его головы, которую носили по улицам воткнутой на пику, сбегалось население с чувством удовлетворенного злорадства. После восстания, в котором погиб экзарх Иоанн Ризокоп, Равенна устроилась, как самостоятельная община, и имела свое правительство под верховенством избранного народом сына Иоанникиса, Георгия. Еретический манифест Вардана туда не дошел, но вскоре вернулся на свою кафедру епископ Равенны Феликс, ослепленный Юстинианом, настроенный самым благожелательным образом к новому императору. Как жертва свирепости низвергнутого тирана, Феликс был возвращен из своей ссылки и встретил в новом дворе самый ласковый прием. Вардан, по его просьбе, распорядился разыскать все церковные сокровища, награбленные в Равенне солдатами производившего экзекуцию Феодора, и епископ Феликс привез их обратно в свой город. Слепой архипастырь смягчил свой прежний тон в отношениях к римскому престолу, удовлетворил требования папы, которые он отверг во время своего посвящения, и в мире с Римом правил своей церковью до самой смерти, последовавшей 25 ноября 724 года.[804]

Первый год правления Вардана ознаменовался тяжкими бедствиями, как в западных, так и в восточных областях империи. Болгарский хан Тербел, объявленный кесарем и принимавший поклонение от народа в столице империи, оказал Юстиниану военную помощь в его затруднениях перед катастрофой. Присланный ханом трехтысячный отряд был отпущен. Но дело этим не кончилось. Хан воспользовался переворотом, чтобы, выставляя себя мстителем за своего союзника, сделать грабительский набег под самые стены столицы. Болгары, ходившие на помощь Юстиниану, видели пригородные местности с дворцами и виллами византийской знати, и это не могло не разжечь грабительских инстинктов дикарей. Пройдя через горный проход в Балканах, Тербел направился в более населенные и богатые местности южной части Фракии и дошел с грабежом и разбоем до Херсонеса Фракийского. Предприятие хана имело характер стремительного набега и совпало с тем временем, когда богатые люди выезжали на побывку в свои виллы, привозя с собой богатую обстановку роскошного стола, которая, по тогдашнему обыкновению, состояла в посуде из драгоценных металлов. Болгары направились в пригородные местности, грабили, убивали и забирали все ценное, что попадало к ним в руки. Дерзость их простерлась до того, что их отряды появились под стенами столицы и подъезжали к Золотым воротам. Никакого сопротивления не было, по-видимому, оказано насильникам, которые с несметной добычей и множеством пленных вернулись в свои улусы.[805] Хотя Фракия имела свое войско и была организована, как фема, но это событие свидетельствует о полном расстройстве военных сил империи. На защиту Фракии против болгар было переправлено войско из фемы Опсикия, которое осталось здесь вместе со своим комитом и весной следующего года. Болгары не повторили набега, но присутствие в непосредственной близости к столице войск Опсикия имело роковые последствия для разыгравшихся тогда событий.

Расстройство военных сил империи, обнаружившееся в беспомощности, проявленной в отношении болгар, сказывалось в еще большей степени в восточных областях, подвергавшихся непрерывным вторжениям арабов. Эмир Месопотамии Масальма продолжал теснить северные области Малой Азии и в 712 году овладел городом Амасией, центром провинции Понта (или Еленопонта) и разорил другие укрепленные пункты в стране. Одновременно с тем другой вождь, Аббас, сын Валида, действовал в южных областях Романии и овладел городом Мисфия в Писидии.[806] На следующий год Аббас прошел дальше к западу и овладел городом Антиохией в Писидии.[807]

Под 712 годом Феофан сохранил загадочное известие о том, что Вардан изгнал армян из империи и принудил их поселиться в Мелитене и Четвертой Армении.[808] Какие были эти армяне и откуда выгнал их Вардан, остается неясным, а равно и то, как он мог заставить изгнанников поселиться в областях, находившихся под властью арабов. Михаил Сириец также сохранил известие об изгнании армян и поселении их в Мелитене и Четвертой Армении, но последнее является у него делом арабов, принявших к себе изгнанников, которые на новых местах жительства умножились, стали верными союзниками арабов и врагами империи. В общем замечании, которым заканчивается это сообщение, Михаил Сириец дает ключ к пониманию этого эпизода своим порицанием «римлян» за их «ненависть к православным» (т. е. монофизитам).[809] Таким образом, приходится предположить, что указ об истинной вере, изданный Варданом, имел своим последствием не примирение армян с халкидонитами, а возбудил неудовольствие и борьбу, окончившуюся выходом части армянского населения из Каппадокии и Понта.

[772] Scr. Orìg. Const, ed. Praeger. I, 39, 10-40, 4.

[773] Theoph. 376, 13-29; Niceph. 43, 9-18.

[774] Theoph. 376, 31-377, 14; Niceph. 43, 19-44, 5; Mich. Syr. XI, 17, 478. Число погибших в битве Михаил Сириец определяет в 40 тысяч человек. Взятие Тианы он относит к марту месяцу 708 года. Феофан поместил сообщение об осаде и взятии Тианы под 4-м годом второго правления Юстиниана.

[775] Mich. Syr. XI, 17, 479.

[776] Theoph. 377, 16-22.

[777] Niceph. 44, 6-31. Михаил Сириец. XI, 17, 497, дает названия крепостей, занятых арабами в Киликийских проходах в 711 году.

[778] Эпитафия Платона, занимавшего в Риме пост Cura Palatii urbis Romae, была составлена в стихах его сыном и до конца XV века уцелела в церкви св. Анастасии. Текст ее сохранился, см. Rossi. Bullet. 1867, p. 11. Дата смерти Платона: 7 ноября 687 года.

[779] Lib. Pontif. 386.

[780] Agnelli Lib. Pontif. Eccl. Raven, c. 137-143, p. 367-372.

[781] Агнелл не упомянул о ссылке в своем подробном рассказе о каре, постигшей Феликса, но в приведенной им стихотворной эпитафии есть на это указание — Arto in tellure scopulo Ponti portatur. Под именем Понт вряд ли можно понимать Еленопонт, а, вероятно, ближайшую к столице область, именовавшуюся при Юстиниане Великом έπαρχία Ποντικής.

[782] Lib. Pontif. 389, 4-12.

[783] Lib. Pontif. 389-390.

[784] Ib. с. 91, р. 396, 9-11 — atque a Justiniano principe inquisitus de quibusdam capitulis optimam responsionem unamquamque solvit quaestionem.

[785] Lib. Pontif. 391, 1-8.

[786] Ib. 389.

[787] Theoph. 377, 22-381, 6; Nicephor. 44, 14-48, 7. — На недостоверности многих деталей этого рассказа и искажении исторической истины мотивом мести настаивал в своем разборе свидетельств предания Бертье-Делагард в статье «Надпись времен императора Зинона». Зап. Одес. Общ. Ист. и Древ. XVII (1893), 78 и сл.

[788] Имени тудуна нет ни у Феофана, ни у Никифора, который, по-видимому, принимал само слово тудун за имя.

[789] Так как Стефан жил в Херсоне с Юстинианом, то в его жестокостях можно предположить и личные мотивы.

[790] То обстоятельство, что в числе сановников был послан в Херсон логофет, может служить указанием на то, что Юстиниан имел в виду урегулировать податные условия населения этой области и доходные статьи приморского торгового центра. На недостоверность многих черт рассказа о двух экспедициях Юстиниана против Херсона и искажении самой сущности события мотивом мести сделал весьма ценные указания заслуженный и авторитетнейший в настоящее время знаток прошлых судеб Тавриды, и особенно Херсонеса, Бертье-Делагард в своей статье «Надпись времен императора Зинона, в связи с отрывками из истории Херсонеса», помещенной в XVI томе Записок Одес. Общ. Ист. и Древ. (1893) 45-88. Не вполне могу согласиться с автором в его уверенности, что в Херсоне находился представитель власти императора. Рассказ о тех живых событиях свидетельствует, что Юстиниан посылал своего спафария Илию взамен туземного представителя, который был «протополитом» города. По надписям известен титул προτεύων, очевидно тождественный ему. Лишение Херсона его автономии и превращение его в фему с особым стратегом во главе случилось лишь в первой половине IX века при имп. Феофиле, а до тех пор Херсон оставался вольным городом. Не могу согласиться с почтенным исследователем и в том, будто еп. Феликс был сослан в Херсон. В его эпитафии место ссылки называется утесом на Понте. Последним именем могла обозначаться или провинция Еленопонт, на северо-восточном побережье Малой Азии, или что еще вероятнее — какое-нибудь прибрежное укрепление в Вифинии в пределах έπαρχία τῆς Ποντικῆς; термин, известный из Гиерокла. Темным пунктом во всем рассказе является присутствие в Херсоне тудуна хазарского хана. Очевидно, добрые отношения с ханом продержались недолго, что и вполне естественно, если Юстиниан имел уверенность, что хан, будучи подкуплен подарками и обещаниями, собирался убить его в угоду Апсимару. За своей женой Юстиниан послал целое войско, и хан посмеялся над этим; но, быть может, это было со стороны Юстиниана вполне понятно, раз он видел в нем врага, покушавшегося на его жизнь. Когда же хан, утверждая свою власть в Тавриде, не удовольствовался подчинением готов и, по соглашению с представителями города Херсона, поставил своего тудуна наряду с протополитом, то это и могло явиться для Юстиниана поводом предпринять первую экспедицию, которая имела целью ограничение автономии города и замену свободного управления подчинением наместнику, каким и явился спафарий Илия.

[791] Настоящих индийцев не знали в Византии, но, по-видимому, это имя давали неграм.

[792] В «Истории лангобардов» Павла Диакона есть упоминание об этой экспедиции, причем она направлена против Вардана, и папа в бытность в столице будто бы отговаривал Юстиниана от этого предприятия.

[793] Эту цифру дает Феофан; у Никифора — по сто номисм, что маловероятно.

[794] Эта местность, весьма близкая к столице, в позднейшее время прославилась под именем горы св. Авксентия.

[795] Agnellus. Ук. соч., с. 142, р. 371.

[796] Эпизод утраты крепости Септем я изложил, следуя Мюллеру. Ист. Исл. II, 100-106, и считал комита Юлиана представителем власти императора. Ranke. Weltgeschichte. V, 1, Abth. (Leipzig, 1884), 204 и сл., в изложении о вторжении арабов в Испанию и гибели вестготского царства совершенно игнорирует связь крепости Септем с империей и называет Юлиана вестготским магнатом. Он не превращает его в легендарное лицо, как делали некоторые критики, ввиду свидетельства, что внук Юлиана принял ислам.

[797] Mansi. XII, 192 С.

[798] Theoph. 381, 20-30.

[799] Mansi. XII, 193 A. ...’Ιουστινιανόν, μή μόνον εις ἄπαξ διά την κακίστην αύτοῦ έξ αρχῆς καί μιαιϕονον προαίρεσιν, τῆς βασιλείας έκπεσεῖν καί άπορρινῆναι, άλλα καί δίς μετά Λεόντιον καί Τιβέριον... ...τοῦτο ύπομεμενηκότα, έν τῳ ίσχάῳ καί ὐπὸ τοῦ ξίϕους ἐν τῳ Λαματικῳ λεγομένῳ τόπῳ τῆς Βιϑυνῶν ἐπρχίας χαρατομηϑῆναι. (Mansi, XII, 192, A-B). — Феофан называет место гибели Юстиниана Δαματρῦς, которое я передавал как Даматрия.

[800] Theoph. 381, 6-20.

[801] Mansi. XII, 191-192 (Ер. Agaphonis), 197, 210 (Ер. Ioannis).

[802] Lib. Pontif. 391, 11-14; 392, 3-13. — Дукс римского войска впервые помянут в нашем предании. Раньше во главе римского войска стоял хартуларий экзарха.

[803] Lib. Pontif. 391: imaginem, quod Greci Botarea vocant sex continentem sanctos et universales synodos in ecclesia beati Pet, i erecta est. — Проф. Бьюри предложил поправку Cibotarea — Byz. Zeitsch. V (1896), 570 — и высказал предположение, что то был роскошно украшенный ларец с текстами соборных актов. Но Павел Диакон упоминает в своем изложении о том, что то были картины на стенах собора (VI, 34, р. 176).

[804] Agnellus. Ук. соч., с. 143; 150, р. 371, 375; Lib. Pontif. 391, 16-19.

[805] Theoph. 382, 2-30; Niceph. 48, 15-24.

[806] Город в Ликаонии (Hierocles. Synecd. 675, 3, p. 23). У Никифора — Мидия. Киперт помещает Мисфию на северном берегу озера Карала.

[807] Theoph. 383, 2-3; Mich. Syr. XI, 17, 479.

[808] Ib. 382, 2-3.

[809] Mich. Syr. XI, 17, 482.