История Византии. Том 3. 602-717 годы: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Водворение болгар на территории Балканского полуострова при том же императоре положило начало существованию новой враждебной силы в ближайшем соседстве со столицей империи, и эта угроза выросла благодаря тому, что болгарская кочевая орда сумела дать политическую организацию той славянской массе, в воздействии на которую империя оказывалась бессильной.

Опасность со стороны востока вырастала все более и более грозно, подтачивала силы империи и была остановлена в тот момент, когда арабы покусились на само существование империи, ополчившись на ее столицу. То была заслуга родоначальника новой династии, сменившей, хотя и не непосредственно, дом Ираклия. Непрерывные военные тревоги ослабляли населенность восточных областей империи, составлявших главное ее ядро, расстраивали и огрубляли ее административную систему. Гражданское управление, действовавшее в прежнее время, захирело, и административная власть перешла фактически в руки властных военачальников, стоявших во главе армии, поделенной по территориальным округам. Значение военного элемента в жизни государства непрерывно возрастало, и первое, неокончательное, как потом оказалось, устранение династии Ираклия отдало трон стратигу, которого вскоре сменил другой. Когда после низвержения Вардана придворная столичная знать возвела на трон гражданского сановника в надежде на его административные таланты и опыт, бунт одной фемы устранил его от власти, а через год после того опять стратиг взял в свои руки верховную власть в ясном сознании, что только представитель военной силы может спасти государство от конечного крушения под напором внешнего врага.

В сфере духовного творчества столетие династии Ираклия было крайне скудно. Писателей не было, не было и поэтов, так как вряд ли заслуживает названия поэта певец славы Ираклия, Георгий Писида, хотя он и был обильным стихотворцем. Умственные интересы тогдашних поколений были сосредоточены на богословских вопросах в тесном круге признанных авторитетами в век Юстиниана Великого церковных писателей старого времени. В этой сфере век Ираклидов имел одного наиболее даровитого и цельного выразителя умственных и нравственных запросов и настроений того времени в лице Максима Исповедника. Но этот видный представитель своего века звал не к жизни с ее стремлениями к лучшему будущему, а к созерцанию в тиши монашеской кельи и отрицанию мира с его тревогами, бедствиями и страданиями.[841] То же бесплодие и господство старых традиций царило в искусстве, которое по-прежнему оставалось в служении интересам церкви и грубой роскоши, в которой погряз высший класс тогдашнего общества.[842]

Эллинизм, который еще в век Юстиниана Великого был отождествлен с язычеством и подвергался тяжким гонениям, был задавлен окончательно и умер. Вместе с тем пало образование, почерпавшее свою силу в изучении дивного и бесконечно богатого наследия греческой творческой культуры старых времен. Если в эпитафии несчастной вдовы имп. Маврикия и ее дочерей, написанной, по всей вероятности, вскоре после низложения Фоки, чувствуется воздействие языка Гомера и знакомство с ним,[843] то во всем обильном и столь убогом стихотворстве Георгия Писиды тщетно было бы искать следов знакомства автора с богатым наследием древней греческой поэзии. Образование оскудевало. Нравы грубели. Красноречивое свидетельство об этом дает Пято-шестой собор в своих запретах. Это огрубение нравов сказалось в широком применении жестоких членовредительских казней, как ослепление, урезание языка и носа, которые вошли в обычай даже к особам императорского дома: Мартина и ее дети, братья имп. Константина, Юстиниан, оставшийся в истории с эпитетом «Ринотмет» (т. е. «с отрезанным носом»).

ПРИЛОЖЕНИЕ

Экскурс I

К ВОПРОСУ О ДАТЕ ВОЗВРАЩЕНИЯ КРЕСТА ГОСПОДНЯ В ИЕРУСАЛИМ ИЗ ПЕРСИДСКОГО ПЛЕНА[844]

Возвращение Креста Господня из персидского плена и водворение его в Иерусалим — события такого великого значения для современников — засвидетельствованы в предании византийских хронистов крайне скудно и притом в двух противоречивых версиях. По одной из них, которую представляет Феофан, Крест Господень был возвращен Ираклию первым преемником Хосрова, царем Широе. Свидетельство об этом имеет вид краткого общего замечания, прибавленного в заключение весьма полного и детального описания последнего похода Ираклия в Персию, имевшего роковые последствия для Хосрова, и дано в таких словах: «Тогда Широе пишет Ираклию, оповещая его о гибели нечестивого Хосрова и заключает с ним (Ираклием) вечный мир, выдал ему всех находившихся в заточении христиан и содержавшихся в Персии пленных, вместе с патриархом Захарией и честным животворящим древом, которое было увезено из Иерусалима Шахрбаразом, когда он его взял».[845] — Военные события последнего похода Ираклия в Персию и его последствия для царя Хосрова, а также и это заключительное замечание отнесены Феофаном к 17-му году правления Ираклия. Под 18-м — Феофан рассказывает о возвращении Ираклия в столицу, сводя это событие к описанию торжественной встречи императора клиром, синклитом и народом в Иерии, на азиатской стороне Босфора, причем вовсе не упомянуто о Кресте Господнем, который, по предыдущему сообщению того же автора, был уже возвращен Ираклию царем Широе. А под 19-м годом помещено известие об отъезде Ираклия, «в начале весны», на восток и водворении Креста Господня в Иерусалиме.

Гораздо полнее и богаче подробностями, касающимися судьбы Креста Господня, другая версия, которую сохранил Никифор. По его сообщению, в ответ на первое сообщение преемника Хосрова, Широе, полученное в Армении, Ираклий потребовал незамедлительного возвращения Креста Господня. Но Широе этого требования не исполнил и писал Ираклию, что Крест будет отослан, когда его удастся найти. Вскоре Широе впал в тяжкую болезнь и скончался. В предсмертном письме он просил Ираклия принять под свое покровительство его младенца-сына, и Никифор сохранил цитату из этого письма такого содержания: «Как по вашим верованиям ваш Бог был вручен старцу Симеону, так я предаю в твои руки раба твоего, моего сына. Да узрит Господь, как ты с ним поступишь».[846] В дальнейшем повествовании Никифор рассказывает о сближении Ираклия с Шахрбаразом и заключении договора с ним, по которому были очищены от персидских гарнизонов занятые ими области империи и отослан Ираклию Крест Господен. О возвращении Креста Никифор говорит так: «Сам он (Ираклий), получив Животворящее древо запечатанным, как оно было увезено (из Иерусалима), прибыл в Иерусалим и отдал его епископу Модесту и клиру. Они признали печать целою и возблагодарили Бога за то, что Креста не касались нечистыми руками варвары. Патриарх принес ключ, хранившийся у него, и все совершили поклонение открытому (Древу). Когда оно было там (т. е. в Иерусалиме) воздвигнуто, царь тотчас отослал его в Византию... Шел второй индикт, когда это случилось. Вскоре затем Ираклий отправился в Византию».[847]

Не входя в разъяснение и критику приведенных известий, укажем лишь на главный пункт разногласия Никифора с Феофаном: Крест был получен от Шахрбараза и немедленно привезен Ираклием в Иерусалим, после чего Ираклий и сам отправился в Константинополь.[848] Эти события Никифор датирует вторым индиктом, т. е. годом от 1 сентября 628 до 31 августа 629.

Бароний в своих Annales Ecclesiastici, сославшись на свидетельство Феофана, отнес возвращение Креста Ираклию и водворение его в Иерусалиме к 628 году и без всяких оснований связал последнее событие с праздником Воздвижения Креста.[849] Ему последовал и Гиббон. Лебо в своей Histoire du Bas-Empire (т. XI, изд. S. Martin, стр. 168-169), отнесясь более внимательно к свидетельству того же Феофана, приурочил возвращение Креста в Иерусалим к 629 году, удержав мнимую связь его с днем 14 сентября. Драпейрон в монографии об Ираклии (1869) принял тот же год для водворения Креста в Иерусалиме, а на 14 сентября 628 года поместил фантастическое событие: торжественное водворение Креста Господня в константинопольском храме св. Софии. Дату 14 сентября 629 года принимал также столь авторитетный ученый и глубокий критик, каким был проф. Нöльдеке.[850]

В новейшей монографии об Ираклии, принадлежащей итальянскому ученому Перниче (Imperatore Eraclio. Firenze, 1905), принята та же самая дата, и автор постарался подтвердить приуроченные события к 14 сентября весьма сомнительными свидетельствами позднейших западных источников (Appendix III, стр. 319-320). В противоположность своим предшественникам, Перниче в изложении общего хода событий принял версию, сохраненную Никифором. Его побудило к тому не только знакомство с весьма важным для событий того времени армянским историком Себеосом, но также свидетельство нового источника, каким явилась поэма певца славы Ираклия, Георгия Писиды, на возвращение Креста в Иерусалим. Заслуга опубликования этого памятника принадлежит Штернбаху (Wiener Studien, т. XIII). Скудная в смысле сообщения исторических данных эта поэма начинается с такого возгласа: «Торжествуй, Голгофа! Вся тварь чтит тебя опять и именует преемницей Бога, ибо царь, придя из Персии (έκ Περσνδος ἀϕιγμένος), показывает в тебе водруженный Крест...» Слова: «придя из Персии» побудили Перниче произвольно дополнить сведения источников предположением, высказанным в категорической форме, о том, будто Ираклий перешел из Армении, где он находился по окончании войны, в Сирию (но в ту пору Сирия еще не была оставлена персами).

Задолго до того, когда вышла в свет монография Перниче, хронологией событий времени Ираклия занимался наш знаменитый ученый, профессор Петербургской Духовной Академии, В. В. Болотов, скончавшийся в 1900 году. Из бумаг покойного был извлечен его незаконченный этюд, который появился в журнале «Византийский Временник» за 1909 год (т. XIV). Болотов начал свое исследование с доказательства того положения, что Ираклий вернулся в столицу осенью 629 года, а не немедленно по окончании войны в 628 году, как это принимали все ученые, касавшиеся этого вопроса раньше. Пребывание Ираклия в Армении Болотов связывал с его заботами об устранении церковного раскола и на конец 628 и начало 629 года помещал собор в Феодосиополе (Карине), на котором армянская церковь приняла Халкидонский собор. Наряду с этой, весьма слабой гипотезой, Болотов выставил другую, а именно, что Крест был возвращен немедленно по смерти царя Широе от имени малолетнего преемника его Ардашира посольством, которое исполнял католикос Ишояб, вступивший тогда же в церковное общение с Ираклием. Болотов предполагал далее, что Крест был отослан в столицу раньше возвращения императора, а не привезен им самим осенью 629 г. Исправляя показание Феофана о 19-м годе правления Ираклия, как дате водворения Креста в Иерусалиме, на основании других сохраненных Феофаном свидетельств, Болотов отнес поездку Ираклия на восток и водворение Креста в Иерусалиме к 630 году. В поисках для определения дня возвращения Креста в Иерусалим Болотов остановился на существовании у коптов праздника Креста Господня 6 марта и предположил, что этот праздник установлен был в память именно этого события. Крестопоклонная неделя в тот год приходилась на 11 марта, и в этот именно день Крест был воздвигнут на Голгофе.

Такой тонкий критик, каким был покойный Болотов, допустил в этом этюде целый ряд слабо обоснованных гипотез и предположений, и его друзья, издавшие этот незаконченный им этюд без проверки и дополнений в доказательствах выставленных им гипотез, отнеслись без должного уважения к его научному авторитету. Из всех выводов Болотова несомненное значение должно быть признано только за одним, а именно, что Ираклий вернулся в столицу не раньше осени 629 года и, прожив там зиму, ранней весной 630 года отправился в Иерусалим, где водворил Честной Крест, а затем отбыл на восток. К такой хронологии событий Болотов пришел кружным путем критики разнообразных свидетельств предания и собственных гипотез, но установленные им даты находят полное подтверждение в одном современном источнике, который остался ему неизвестен. Разумею Мученические Акты Анастасия Перса в издании Узенера по неизданным дотоле греческим подлинникам (актовая программа Боннского университета).[851] Этот текст существенно отличается от того, по которому был сделан латинский перевод, вошедший в издание болландистов Acta Sanctorum под 22 января, тем, что кроме повествования о жизни и мученической смерти Анастасия, он включает рассказ о водворении мощей святого из Персии в Палестинский монастырь св. Анастасия, в котором он проживал в течение семи лет после своего обращения.[852] Текст этот написан современником и очевидцем пребывания Ираклия в Иерусалиме, который воспользовался отъездом императора из Иерусалима в Месопотамию, чтобы совершить путешествие в Персию, имевшее целью привезти мощи Анастасия в родной ему монастырь. Год пребывания Ираклия в Иерусалиме автор обозначает так: «в третий индикт, в двадцатый год своего царствования». Присоединившись к свите царя, монах доехал с ним до Константины (Телла) и оттуда уже один отправился в Персию, осуществил свое благочестивое намерение и, овладев останками Анастасия, привез их по другой дороге, через пустыню, на Пальмиру и Тир в Палестину. Он возвратился в родной монастырь 2 ноября пятого индикта, т. е. 631 года.[853] Это свидетельство устанавливает справедливость показания Феофана, что Ираклий вернулся в столицу раньше, чем водворил Крест в Иерусалиме. Отсюда следует, что слова έκ Περσιδος ἀϕιγμενος у Георгия Писиды не имеют того значения, которое им дал Перниче, а должны быть истолкованы в более общем значении — после возвращения с войны с персами.

Сообщение Никифора о целости печатей на ящике, в котором был перевезен Крест в Иерусалим, и тождестве их с теми, которые были наложены при отправке Креста в Персию Шахрбаразом, сохранности у патриарха ключа от ящика, все это обрывки легенд, возникших позднее в оправдание и доказательство подлинности Креста. В сирийских источниках имеются прямые свидетельства о том, что Крест не остался под спудом. Йездин, главный начальник финансового управления в Персии при Хосрове, пользовавшийся большим его расположением, христианин несторианского исповедания, взял часть от Животворящего Древа с разрешения Хосрова и поднес драгоценнейший золотой крест с частицей Креста Господня знаменитому отшельнику Мар-Бабаю, подвизавшемуся в горах Изалы.[854]

Если мученические акты Анастасия удостоверяют год события, то новый памятник, изданный проф. Марром в 1909 г., дал нам свидетельство современника о дне прибытия Ираклия в Иерусалим. Разумею «Повесть о пленении Иерусалима», принадлежащую монаху монастыря св. Савы близ Иерусалима, Антиоху Стратигу.[855] Извлечение из этого творения было опубликовано в арабском тексте с французским переводом в журнале Revue de l'Orient Chrétien за 1897 г. Проф. Марру посчастливилось найти полный его текст на грузинском языке, который он издал с русским переводом и обширным исследованием в виде предисловия. Весьма подробное, расцвеченное риторикой повествование Антиоха заканчивается кратким сообщением о возвращении Креста Господня в Иерусалим. Позволю себе привести из него следующее свидетельство: «В лето семнадцатое от пленения Иерусалима, в третий год по убиении Хосрова, в двадцать первый год воцарения Ираклия, третьего индикта персидский военачальник Разми-Озан (т. е. Шахрбараз) убил персидского царя Ардашира. Разми-Озан завладел царством, подружился с греками и пожаловал царю Ираклию животворящий Крест Христов в благодарность, как сокровище всего мира и как обогащающий дар. А царь Ираклий принес его в Иерусалим, куда прибыл с Мартиною... Вступил к нам в Иерусалим двадцать первого марта, водрузил опять на своем же месте славное и честное древо Креста, запечатанное по-прежнему в ящике, как он был взят. Ящик оставался, как ковчег завета, нераскрытым среди иноплеменников».[856]

Сравнение Креста с ковчегом завета в судьбе его среди иноплеменников является указанием на сам мотив возникновения легенды, которая была известна Никифору, как указано выше.

Мученические акты Анастасия и повесть Антиоха Стратига должны бы, казалось, устранить всякие сомнения в определении даты возвращения Креста в Иерусалим. Но этого не случилось, и в апрельской книжке журнала English Historical Review за 1912 год английский ученый Норман Бейнз, ознакомившись со статьей проф. Болотова, выступил с полемикой против 630 г. и пытался доказать правильность датировки этого события 629 годом, как ее принял по старой традиции Перниче.[857]

Поводом к этой полемике послужило то обстоятельство, что в поэме Георгия Писиды сделано указание на то, что весть о водворении Креста в Иерусалиме пришла в Константинополь в Лазареву субботу. В 630 году Лазарева суббота приходилась на 31 марта, а в 629 — на 8 апреля. Принимая в соображение тогдашние средства сообщения, Бейнз находил промежуток между 21 и 31 марта слишком кратким для того, чтобы могло прийти известие из Иерусалима в столицу, и считал более правильным держаться 629 года. Вступив в переписку с г-ном Бейнзом, я узнал от него, что, ознакомившись с актами Анастасия, он считает вопрос решенным в смысле 630 года и постарается в печати отказаться от высказанного им недавно мнения. Весьма детальный анализ материала византийских хронистов, который представил Бейнз в своей статье, не лишает ее ученого значения, несмотря на ошибочность положения о дате, которую он отстаивал.

В заключение этого обзора позволю себе указать на одно свидетельство хроники Михаила Сирийца, которое является подтверждением вывода Никифора о судьбе Креста. — В биографии епископа Севера имеется такое свидетельство: — Il у avait aussi un général de Mabboug qui était parent du saint (Sévère). C’est celui qui avait ramené de Perse et reçu de Schahrbaraz le bois sacré de la crucifixion et l’empereur Héracle l’avait rezu de lui á Mabboug.[858]

Это свидетельство, являясь в дополнение к другим, сохраненным у Себеоса, Фомы Маргского и Табари, позволяет представить себе дело в такой последовательности. — Вступив в союз с Шахрбаразом в июле 629 года на свидании в Арависсе Триречном, в восточной Каппадокии, Ираклий оказал ему военную поддержку для его похода в Персию, имевшего целью отстранить своих личных врагов от влиятельного положения при дворе малолетнего Ардашира и занять первое место в государстве. В ожидании исполнения обязательств, принятых на себя Шахрбаразом, Ираклий отправился в столицу и провел так зиму, получая, очевидно, оповещения от своих людей, сопровождавших Шахрбараза,[859] и от него самого о ходе дел в Персии. Шахрбараз взял Ктесифон после сопротивления (о чем сохранил сведение Табари), отомстил своим врагам, упрочил за собою первое место при малолетнем царе, не посягая на его жизнь (что случилось позднее: 17 апреля 630 года).[860] Военные отряды имперской армии, ходившие с Шахрбаразом в Персию, вернулись в Сирию и привезли с собою Крест Господень. Ираклий покинул столицу в конце зимы, и получив в Иераполе (Маббуг) Крест, повез его через Тивериаду (о чем упоминает Феофан) в Иерусалим, куда вступил 21 марта 630 г.

Если в настоящее время можно с уверенностью утверждать, что Ираклий привез Крест Господень в Иерусалим 21 марта 630 г., то тем самым окончательно устраняется возможность связывать возвращение Креста в Иерусалим с днем 14 сентября, праздником Воздвижения. Это старое заблуждение держится в научной литературе со времен Барония, было много раз повторено в научных работах, его старался поддержать Перниче в специальном экскурсе и в самое последнее время повторил акад. Успенский.[861] Это тем более странно, что в Пасхальной Хронике (р. 531, 9-12) имеется точная дата возникновения праздника Воздвижения, а именно: 7-й индикт, т. е. 335 год, когда 17 сентября был освящен храм, сооруженный на Голгофе имп. Константином Великим.[862] Свидетельство о том, что праздник Воздвижения отмечался в Иерусалиме 14 сентября, имеется у Псевдо-Захарии Ритора в рассказе об одном событии в год смерти имп. Анастасия: «В тот год (т. е. 518) к празднику 14 элула (сентябрь) сошлось в Иерусалиме много бесноватых из Египта, Александрии, области за Иорданом, эдомитов и арабов. Собравшись перед Крестом Господним в день праздника, они выли как собаки. Лишь впоследствии выяснилось, что это было предзнаменованием возгоревшихся вскоре церковных разногласий и споров».[863] Так как автор греческого оригинала, с которого переводил сирийский автор, закончил свой труд в 558 году, то в этом рассказе мы имеем неопровержимое свидетельство о том, что в день 14 сентября правилось в VI веке Воздвижение Креста, σταυροϕάνεια, как назван этот праздник в Пасхальной Хронике. Водворение Креста Господня на старом месте Ираклием не было отмечено установлением нового праздника, и в святцах сохранялся лишь издавна существовавший праздник 14 сентября.

Экскурс II

СВИДЕТЕЛЬСТВА О ВОДВОРЕНИИ БОЛГАР ЗА ДУНАЕМ И ИМЕННИК БОЛГАРСКИХ ХАНОВ

Водворение болгар за Дунаем послужило поводом для какого-то современного византийского книжника сопоставить сведения об этом племени и расселении его на обширной территории от Приазовья и до Италии. Это произведение послужило источником для Феофана (356-358) и Никифора (33-34), которые пользовались им независимо друг от друга. Автор представил общее географическое описание тех далеких северных стран, где находилась родина болгар. Ему известна «величайшая река Атель (тюркское название Волги), которая, протекая “через земли сарматов от океана”», впадает в Меотийское болото. Река Танаид, источники которой находятся у Иверских ворот в Кавказских горах, впадает в Атель. В местности, где они соединяются, берет свое начало Куфис, которая впадает «в конец Евксинского моря, поблизости от Некропил, в местности мыса “Баранья морда”». От Меотийского болота «море, подобное реке (т. е. пролив) впадает в Евксинский Понт через землю Босфора и Киммерии». Земли к востоку от Меотийского болота в направлении города Фанагории и «обитающих там иудеев заселены множеством народов». От Меотийского болота по течению реки Куфиса лежит область, которая называется Великая Болгария, и в соседстве с нею живут соплеменные болгарам котраги. Властителем Великой Болгарии и котрагов был Кубрат (Кробат), который скончался в правление имп. Константа. Перед смертью он наказал своим пяти сыновьям держаться вместе на родине, так как это даст им возможность сохранить независимость и удержать властное положение относительно других народов. Но дети не послушались отцовского завета и, оставив старшего брата Батбайана на родине, искали новых мест жительства, каждый для себя отдельно. Второй сын, Котраг, перешел через Танаид со своей ордой и остался в соседстве с Великой Болгарией. Четвертый и пятый (не названные по именам) прошли дальше на запад, переправились через Дунай, и один остался жить в Паннонии, признав над собой власть аварского хана, а другой — поселился в Пентаполе и вступил в подданство императора. Третий, по имени Аспарух, перевел свою орду через Днепр и Днестр «и, захватив "Ογλος (Угол), водворился в местностях по северным притокам Дуная, считая эту область безопасной и труднодоступной, так как она спереди болотиста, а с других сторон окружена реками». Никифор, упомянув о переправе через Днепр и Днестр, характеризует область, занятую болгарами, так: «Аспарух... водворяется на Истре, заняв местность, удобную для жительства, называемую на их языке Ογλος, которая является трудной и недоступной для неприятелей. Она безопасна спереди вследствие отсутствия дорог и своего болотистого характера, а сзади защищена непроходимыми горами».

Расселение болгар ослабило их родину, и вскоре «из глубины Берзилии, области Первой Сарматии», могущественный народ хазар стал распространять свою власть на запад, подчинил себе Батбайана и простер свое господство до берегов Евксинского Понта. Таково повествование неизвестного нам по имени современника водворения болгар за Дунаем.

Представленное анонимным автором описание стран к северу от Черного моря позволяет предполагать, что он имел перед глазами карту, которая была очень далека от градусной сетки Птолемея и приближалась к живописным картам Косьмы Индикоплова и тем, что дошли до нас от средних веков.[864] Очертания материков были искажены, и местности, весьма отдаленные, сближены. Эти недостатки карты объясняют погрешности географического описания, сохраненного нам через посредство Феофана. Так, имя «Некропилы» древние географы давали части моря между западным побережьем Тавриды и «Бегом Ахилла» (Тендра). Феофан в другом месте своего изложения, в рассказе о морском путешествии Юстиниана из Хазарии, знает истинное положение Некропил (373, 20); между тем как в этом заимствовании из Анонима устье реки Куфиса (Кубани) оказывается поблизости от Некропил и мыса, которому он дает название «Баранья морда» вместо «Бараний лоб», как называлась южная оконечность Тавриды у всех греческих географов. Танаид превращен в приток Волги и течет не из Рипейских гор, как у Птолемея, а от Иверских ворот Кавказского хребта. По-видимому, дурным прочтением того, что было на карте, объясняется превращение имени пролива Босфор Киммерийский в «земли Босфора и Киммерии».

Неправильные представления о географии края не мешали автору иметь точные сведения о рыбном богатстве тех мест. Он знает, что в проливе ловится рыба «мурзулис и ей подобные». И доныне в Керченском проливе ловятся осетр, севрюга и белуга, которые, очевидно, уже тогда поступали на византийский рынок. Кроме рыбы, автор упоминает о «болгарском лакомстве», которое обозначил словом ξυστόν. Вряд ли будет ошибкой признать в этом лакомстве нашу икру. Упоминание об иудеях в Фанагории является указанием на посредников, при участии которых продукты рыбного промысла того края поступали на византийский рынок.

Исторические сведения о болгарах крайне скудны. Ему совершенно неизвестно, что после крушения державы Аттилы, не вся масса гуннских племен отхлынула на восток, что значительная их часть осталась в Паннонии, где они воевали с остготами до их переселения за Дунай и делали набеги в Иллирик в правление имп. Льва; далее, что те же гунны, уже под именем болгар, приняли участие в переселении лангобардов в Италию, а затем явились союзниками гепидов в защите Сирмия, преграждавшего Феодориху его путь в Италию. Он не знал также ничего о том разгроме, который потерпели гуннские племена от аваров, потеснивших значительную часть кутургуров в Паннонию, откуда часть их выселилась сначала к славянам, а затем нашла приют в Беневентском герцогстве как раз около того времени, когда хазары стали подчинять себе гуннские племена, жившие по реке Кубань. Об этом переселение болгар в Италию имел, очевидно, смутные сведения автор, как о событии современном; но неправильно поселил их в Пентаполе и сделал подданными императора. Слабое знакомство автора с историческими судьбами болгар имело своим последствием установление неправильной связи событий, а именно, будто выселение Аспаруха и его братьев с родины, «Великой Болгарии», было причиной того ослабления болгар, которое облегчило хазарам их завоевание. Дело обстояло иначе: переселение болгар в Италию не имело отношения к судьбам Великой Болгарии, а выселение Аспаруха на запад было вызвано нашествием хазар и бегством тех улусов, которые не хотели подчиниться сродному по расе, но чуждому по истории народу. Такая связь событий засвидетельствована современным армянским писателем, автором «Географии Моисея Хоренского по Птолемею». Обозревая географию Фракии (гл. 10), он помещает в дельту Дуная, которой дает имя «острова Певки», как называл ее Птолемей, Аспаруха — Aspar Hroug, сына Кубрата, Khoubratha, «бежавшего от хазар» (стр. 20).

Так как смерть Кубрата приурочена в нашем предании ко времени правления Константа, а вторжение Аспаруха во Фракию и война против него Константина IV к 679 году, то получается промежуток более десяти лет, в течение которых совершилось нашествие хазар в припонтийские области и переселение бежавшей от них орды Аспаруха на низовья Дуная, в местности, давно и прочно заселенные славянами. Иордан, происходивший из алан, смешавшихся с готами в нынешней Добрудже, засвидетельствовал для своего времени (труд его вышел в свет в 551 году), что к северу от города Новиодуна (Исакча) начинается славянская земля.[865] Разгром антов аварами в их передвижении на запад, о чем сохранились некоторые сведения во фрагментах Менандра, совершился ок. 560 года в Приднестровье. Хотя река Днестр известна под этим именем (в форме Danastius) уже Аммиану Марцеллину, в пору, когда в тех местах жили вестготы,[866] но старое ее имя Тира, Τύρας, не исчезло, как можно заключить из того, что Константин Багрянородный знает имя Τροῦλλις, передавая этим словом турецкое название Чорлу, как звали его печенеги.[867] Наша летопись знает имя славянского племени тиверцев, производное от старого имени этой реки. Черпавшие из одного источника Феофан и Никифор упоминают о переправе орды Аспаруха через Днестр и называют область, в которой поселилась его орда, именем”Ογλος (Угол),[868] описывая ее как недоступную для нападения вследствие болот спереди и гор — позади.[869] Феофан, который вдается в большие подробности, нежели Никифор, вполне определенно говорит, что орда Аспаруха расселилась по северным притокам нижнего Дуная. Таким образом, термин ”θγλος естественно приурочивается к нынешней Бессарабии, южная часть которой долго служила впоследствии местом жительства татарской буджацкой орды, а само слово буджак значит в переводе угол. Константин Багрянородный знал в свое время имя племени "Ούλτίνοι, которое соответствует нашему летописному уличи или угличи.[870]

Утвердившись в славянских землях к северу от Дуная, болгары начали набеги за Дунай и явились угрозой для скудных остатков старого, ютившегося в городах населения, поддерживавшего свои связи с центром империи.[871] Когда мир с арабами облегчил положение империи, имп. Константин снарядил против болгар большой поход морем и сушей. В своем изложении событий я сохранил ту локализацию войны, которая дана в источнике Феофана и Никифора, т. е. местности к северу от низовий Дуная. Оба наши источника в полном согласии упоминают о переправе болгар через Дунай лишь после отступления и бегства имперской армии. Но в научных работах последнего времени это ясное свидетельство нашего предания не препятствует их авторам переносить «Угол» на правый берег Дуная. Так поступает проф. Златарский, который в своем этюде, посвященном сличению свидетельств Феофана и Никифора, основываясь на показании армянского географа, локализует орду Аспаруха в дельте Дуная и приводит в подтверждение известные ему топографические условия этой местности.[872] Со времени открытия большого городища неподалеку от Исакчи, древнего Новибдуна, близ селения Николицель, Шкорпил, Бьюри и тот же Златарский стал помещать Угол именно в это место, называя его главным становищем орды Аспаруха, где он отсиживался от императора Константина и его войска. Некоторое основание для такого превращения Угла из страны в укрепление дает Феофан, который определил раньше Угол как страну, в дальнейшем рассказе о самой войне употребил такое выражение: εις το προλεχϑεν οχύρωμα καταϕεύγουσι (358, 22). Но это выражение — лишь оплошность со стороны Феофана. Никифор, пользовавшийся тем же источником, выразился иначе: προς τα εαυτῶν οχυρώματα ὲϕυγον (35, 3-4). Это выражение дает более вероятную картину события, так как болгарская орда была довольно многочисленна и не могла укрыться в одном укрепленном лагере, как бы велик он ни был, а распределилась в разных безопасных от нападения местах. Превращение главных из этих защитных мест, где был сам Аспарух, в Угол есть недоразумение, допущенное Феофаном, а не прямое свидетельство нашего предания.

Дело пошло дальше передвижения Угла на правый берег Дуная: Бьюри и за ним Златарский передвинули и саму дату водворения Аспаруха на Дунае к 660 году, в правление Константа. Точной даты появления Аспаруха в низовьях Дуная нет и не могло быть в нашем предании. О походе имп. Константина рассказано у Феофана под 679 годом. Так как это крупное военное предприятие было результатом выяснившейся уже опасности со стороны болгар для Мезии, то само водворение орды Аспаруха в Угле следует отодвинуть на несколько лет, приблизительно к 675 году или, может быть, к тому трудному времени, когда арабы осаждали Константинополь, и все заботы правительства должны были сосредоточиться на борьбе с этим страшным врагом. Но передвигать это событие на 20 лет от 679 г. нет достаточных оснований. Бьюри нашел их не в источниках, а в теоретических построениях, вызванных его гипотезой о существе болгарского национального летосчисления, материал для которой дал памятник, давно уже введенный в оборот науки: «Именник болгарских князей».

[841] О Максиме Исповеднике недавно появилось прекрасное исследование проф. Епифановича: «Преподобный Максим Исповедник и византийское богословие». Киев. 1915.

[842] Ср. Diehl. Manuel d’Art Byzantin. Paris. 1910. Ch. IX, 309-315.

[843] Эпитафия императрицы Константины в храме св. Маманта. Cedr. 1, 707 (Zonara. 14, 14, 14).

[844] Напечатано в «Сборнике статей в честь Владислава Петровича Бузескула». Харьков. 1913-1914, 163-171.

[845] Theoph. 327 — передаю буквально, не устраняя шероховатостей стиля.

[846] Никифор не называет имени Ардашира, известного нам из других источников, и преемниками Широе называет двух царей — Καβόης Όρμίσδας, которые будто бы умерли один за другим. Brev. 21,4.

[847] Niceph. Brev. 3-19.

[848] Сообщение Никифора, что Крест был немедленно отослан из Иерусалима в Константинополь, не соответствует истине. Это случилось лишь после битвы при Ярмуке, когда Ираклий потерял надежду отстоять Сирию от арабов.

[849] Том XI нового издания.

[850] Nöldeke. Tabari. 392, прим. 1.

[851] Acta martyris Anastasii Persae graece primum edidit Hermannus Usener. Bonnae. 1894.

[852] Дата мученической смерти Анастасия указана в греческом тексте неверно и должна быть исправлена на 22 декабря, как это выяснил Nöldeke в своем переводе арабского историка Табари, стр. 296, прим. 1. Декабрь и январь назывались у сирийцев одним именем: kenun — первый и второй. В данном случае был кенун первый.

[853] Ук. соч. р. 12, а. 31; 14 b, 6.

[854] Script. Syri. Ser. 3, t. 4, Chron. min. 1 (1903), p. 21-22 (Anonym. Guidi).

[855] Тексты и исследования по армяно-грузинской филологии. Вып. IX. Спб. 1909.

[856] Ib. стр. 65 рус. перевода.

[857] Norman Baynes. The Exaltation of the Cross.

[858] Michel le Syrien. Chronique ed. Chabot, II, p. 427.

[859] В одном армянском источнике сохранились имена вождей. — См. Марр. Антиох Стратиг, стр. 57 предисловия.

[860] Nöldeke. Tabari. 388; 432, — точные сведения об этом событии, сохраненные Табари, и свидетельства монет о двух годах правления Ардашира дают право отстранить показание Антиоха Стратига (стр. 64, 24), будто Ардашир был убит через три месяца после провозглашения царем. Свою малую осведомленность в истории Антиох доказал и тем, что упомянул в той же связи о походе в Персию Нарзеса (что случилось при Маврикии). Моисей Каганкатваци — История Агван, гл. 16 (стр. 131-133) — рассказывает о походе хазар против персов «во второй год правления Ардашира». Всевластный при малолетнем царе Шахрбараз организовал армию для выступления против хазар и в связи с этим делом начал агитацию, имевшую целью низвергнуть дом Сасанидов.

[861] История Византийской Империи, т. 1: «Церковное предание соединяет с обстоятельствами походов Ираклия следующие два празднества, соблюдающиеся доселе в практике Византийской церкви; это, во-первых, акафист Богоматери “Взбранной воеводе” и, во-вторых, “Воздвижение Креста”». — Позволю себе заметить, что почтенный автор, очевидно, игнорировал обширную литературу об акафисте Богоматери.

[862] Ср. Clinton. Fasti Romani. 1, 392.

[863] Zacharias Rhetor. Kirchengeschichte. Ahrens und Krüger, p. 137.

[864] Konrad Miller. Die àltesten Weltkarten. Heft IV-V.

[865] См. мою статью: «Где начинается территория славян по Иордану?» Жури. Мин. Нар. Просв. 1905, март.

[866] Ам. Марц. 3, 244 (31, 3, 3).

[867] Const. Porphyr. De adm. imp., с. 38, p. 171, 11. Ср. Marquait. Streifzuge, 189.

[868] Никифор считает это слово болгарским — τῆ σϕών καλούμενον ϕωνῆ.

[869] Для тюрка «спереди» значило с востока, «сзади» — с запада. Таково свидетельство Орхонских надписей. Но кто в данном случае определял положение, это трудно решить. Если смотреть с точки зрения имперских областей, то «спереди» будет значить — с юга, а «сзади» — с севера.

[870] Const. Porph. De adm. imp., с. 37, p. 166, 10.

[871] Καί τά πλησιάζοντα τῷ Δανουβίῳ έντρέχει και λυμαίνεται, τούτ έστι τήν νῦν κρατουμενην οπ’ αύτών χώραν, ύπο Χριστινιανῶν τότε κρατουμένην... 358, 13-15.

[872] Периодическое Описание. LXIII, 1900, 313-340.