Жестокая память. Нацистский рейх в восприятии немцев второй половины XX и начала XXI века: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

«Призрак Битбурга, — был уверен Генрих Август Винклер, — должен помешать нам извлечь уроки из нашей истории, уверить нас в том, что в прошлом мы были совсем иными, чем на самом деле. Он завлекает нас на тропу, которая уже однажды привела нас к катастрофе»[585]. Образная характеристика опасной возможности поворота в историческом сознании ФРГ была дана Тео Зоммером: «Мы знаем, откуда дует ветер, — это ветер, кружащих каркающих воронов над Кифгейзером»[586]. (Кифгейзер — горная гряда, в недрах которой, согласно преданию, погребен император Фридрих I Барбаросса [ок. 1125–1190], чье имя стало символом прусско-германской агрессии. Он спит в пещере, его борода приросла к полу, но придет время, разверзнутся каменные своды, и император выйдет, возродив былое могущество германской империи…)

В этой обстановке неожиданно (и ожидаемо!) прозвучала речь федерального президента, представителя партии христианских демократов Рихарда фон Вайцзеккера в бундестаге 8 мая 1985 г. За кандидатуру Вайцзеккера, который в 1984 г. стал президентом ФРГ, голосовали не только члены ХДС, но и либералы, и многие социал-демократы, поскольку он был для них личностью, объединяющей граждан ФРГ, символом добропорядочности и моральной чистоты. Свое кредо он выразил следующим образом: «Прогресса можно добиться лишь с помощью консерваторов. Нужно не подавлять их, а привлекать на сторону прогрессивных идей… Настоящие консерваторы должны быть открыты прогрессу. Тот, кто отвергает прогресс, становится реакционером»[587].

В парламентской речи — вслед за Карлом Ясперсом — он исходил прежде всего из нравственной оценки Третьего рейха, мысля в категориях противостояния злу и насилию, защиты прав и достоинства человека. Ни один германский политик послевоенного времени не поднимался до той высоты чувств и высокой честности перед историей, которых достиг в своей речи Вайцзеккер. Он точно и беспощадно сопоставил тогдашнее и нынешнее восприятие окончания Второй мировой войны. День окончания войны вовсе не был и не мог быть в Германии днем торжества: «Понять сразу, что к чему, было не так просто. Смятение и неясность царили во всей стране. Капитуляция была безоговорочной. В руках победителей находилась вся наша судьба. Прошлое было ужасно, и таким же оно было для многих из них. Потребуют ли они от нас стократной расплаты за то, что мы им* причинили?.. И все же день ото дня все яснее становилось то, с чем мы все сейчас согласны. 8 мая было днем освобождения. Этот день избавил всех нас от человеконенавистнического режима нацистской тирании… У нас есть все основания считать 8 мая 1945 года концом ложного пути германской истории, концом, который таил в себе зерно надежды на лучшее будущее… 8 мая — исторический водораздел, рубеж не только немецкой, но и европейской истории»[588].

Мысли Вайцзеккера — философа и проповедника — берут за живое. «Нельзя задним числом изменить прошлое, нельзя его отменить, — говорил президент. — Но всякий, кто закрывает глаза на прошлое, становится слепым и к настоящему. Кто не желает помнить о бесчеловечности, тот становится восприимчив к новому заражению… Будем стараться, насколько это в наших силах, смотреть правде в глаза… Вспомнить — значит восстановить в памяти случившееся с честностью и прямотой, какие необходимы, чтобы оно сделалось частью сознания»[589].

«Все мы, — продолжал Вайцзеккер, — виновны мы или нет, старые и молодые, обязаны принять это прошлое. Его последствия касаются всех нас, и мы отвечаем за него». Именно поэтому важно понять, «почему жизненно необходимо не дать угаснуть памяти», «смотреть в лицо правде истории трезво и без односторонности»[590].

Только при этом условии память о германской истории «станет руководством для нашего поведения в настоящем и будущем». Чем честнее мы отнесемся к памяти о трагических страницах германской истории, говорил президент, «тем с большей свободой мы примем на себя ответственность за ее последствия»[591].

Вайцзеккер четко указал на вину немцев за агрессию против СССР и народов Европы: «За оружие насилия схватился Гитлер. Почин Второй мировой войны останется связанным с именем немцев… Мы вспоминаем сегодня со скорбью обо всех погубленных войной и о жертвах насилия. Мы особенно помним о шести миллионах евреев, убитых в немецких концентрационных лагерях. Мы вспоминаем обо всех народах, пострадавших в войне, прежде всего — о неисчислимо многих гражданах СССР и поляках». И далее: «Мы хотим дружбы с народами Советского Союза»[592].

Это был ответ на обозначенные Михаилом Горбачевым еще неясные политические инициативы, которые, надеялся Вайцзеккер, открывали возможность перемен в европейской политике. Из суждений федерального президента следовал вывод — безупречный в логическом и в нравственном измерениях: «Будем чтить свободу. Будем работать для мира… Будем стараться, насколько это в наших силах, смотреть правде в глаза»[593].

Слова Вайцзекера стали откровением. Казалось бы, консервативно настроенный политик, аристократ, сын нацистского дипломата, бывший правящий бургомистр «фронтового города» Западного Берлина мог размышлять только в унисон с большинством представителей правящей элиты. А ведь они видели в дне 8 мая лишь день катастрофы и никак не хотели признать вину немцев перед человечеством. Выступление Вайцзеккера в немалой степени было знаком преодоления им своего прошлого.

Предельно четко выразил свои ощущения от речи Вайцзеккера известный публицист Петер Бендер: «Его слова нашли бы значительно меньший отклик, если бы они были сказаны президентом, принадлежащим к Социал-демократической партии. Сила воздействия, политическое значение предостережений Вайцзеккера заключались в том, что они исходили от президента “правой” ориентации. Привычная ложь о том, что немцы всегда были жертвой несчастливых обстоятельств, была поколеблена не эмигрантом, но офицером-фронтовиком, не атеистом, но бывшим руководящим деятелем евангелической церкви, не левым, но активным политиком ХДС»[594]. Согласно оценке Бендера, Вайцзеккер «преклонил колена от имени тех, кому необходимо было преклонить колена, но они не сделали этого»[595].

Президент сумел высказать «неудобную правду», — отметил Герман Глазер. Главными приоритетами в заявлениях президента он считал «безраздельное уважение ко всем жертвам национал-социализма и критическую оценку деятельности попутчиков режима»[596]. Харальд Щмид констатировал, что речь Вайцзеккера не только «соединила в себе интегративные и критические компоненты», но и трактовалась многими современниками как «линия разграничения» с политикой федерального канцлера, знаком которой стал Битбург[597]. Выступление президента оставило за бортом «как дешевую поляризацию, так и рискованную гармонизацию» по отношению к прошлому[598].

Речь Вайцзеккера вобрала в себя — в непривычной публицистически-философской форме — многолетний опыт историографии ФРГ. Выступление было религиозно окрашенной (с позиций христианского и иудейского вероучений) программой антифашистского консенсуса, предложенной западногерманскому обществу. Для этого понадобилось немалое гражданское мужество.

Именно так и было воспринято выступление федерального президента. Под непосредственным впечатлением от речи газета «Hessische Allgemeine» утверждала: «В словах Вайцзеккера немцы должны узнать самих себя, если они еще способны понимать себя и свою историю»[599]. «Süddeutsche Zeitung» писала о том, что речь президента, явившая немцам «мужество постижения правды», произвела на них «очищающее воздействие, равнозначное катарсису». «Было сказано все необходимое и еще кое-что: то, что обладает освобождающим действием и силой прочувствованного гуманизма»[600].

«Неожиданный подарок, преподнесенный во времена затхлой политики», «урок истории, который должен избавить нас от приступов забвения» — такие слова о речи президента нашла «Badische Zeitung»[601]. Мысль о моральном и воспитательном потенциале выступления президента ФРГ продолжил Генрих Бёлль: «Эта речь должна стать введением в школьных учебниках истории, чтобы настроить молодых людей на изучение проблематики Третьего рейха». И далее: «Немцы должны знать о своих обязанностях по отношению к жертвам войны»[602]. «Самое удивительное, — отмечала основательница Партии зеленых Петра Келли, — состоит в том, что эта речь была произнесена только через сорок лет после окончания войны и была воспринята как сенсация. Это объясняется не столько тем, что сказал федеральный президент, сколько тем, о чем до сих пор не сказали другие политики»[603]. Вайцзеккер получил более 60 тысяч личных писем, содержавших отклики на его выступление, и лишь в каждом сотом выражалось несогласие с его установками[604].

Высокая государственная должность Вайцзеккера не предохранила его от резких атак правых политиков, которые начались еще до 8 мая. Газета общества немецких переселенцев из Силезии (ставшей в 1945 г. территорией Польши) обвиняла Вайцзеккера в «преодолении прошлого за счет германского народа»[605]. Депутат бундестага от ХСС Лоренц Нигель (демонстративно — вместе с тридцатью другими депутатами фракции — покинувший парламентский зал при появлении на трибуне президента) назвал речь Вайцзеккера «новой несправедливостью», продолжением «психических травм немецкого народа»[606]. «Rheinischer Merkur» упрекал Вайцзеккера в «неподобающем президенту» отказе от концепции тоталитаризма, обвинял его в «аполитичности»[607]. Дреггер, комментируя речь президента, не удержался от нападок на Германскую Демократическую Республику: «Наши земляки в ГДР будут праздновать 8 мая как день освобождения. От нас, живущих в условиях свободы, этого никогда не дождаться»[608]. Так или иначе, но политик правого толка вынужден был признать реальность идеологической конкуренции с ГДР, где более трех десятилетий день 8 мая отмечался как государственное торжество.

В связи с неоднозначной оценкой современниками выступления Вайцзеккера остается и сегодня открытым вопрос, который задал Кристоф Клессман: была ли речь, произнесенная в бундестаге 8 мая 1985 г., «мимолетным успехом или индикатором эволюции исторического и политического сознания»?[609]

Вайцзеккер оказался единственным среди сменявших друг друга официальных первых лиц Федеративной Республики, кого можно назвать президентом-мыслителем. «С высокой трибуны, — отмечает Гельмут Кёниг, — было заявлено, что, с точки зрения главы государственной власти ФРГ, критическое напоминание о нацистском прошлом и о варварстве нацистского режима не только не подрывает коллективной идентичности Федеративной Республики, но должно быть включено в ее нормативный фундамент»[610]. Белорусская писательница Светлана Алексиевич — лауреат премий имени Курта Тухольского, имени Эриха Марии Ремарка, премии мира немецких книгоиздателей и книготорговцев так оценивает воздействие речи Вайцзеккера: «Выступил президент и вослед за ним — интеллектуалы», «начали возрождаться не только слова, но и представления, и этика», «общество пришло в движение, и работа идет по сей день»[611].

Разноречивые характеристики парламентского выступления президента стали предвестником большой научной и политической дискуссии 1986–1987 гг. Дебаты вспыхнули, казалось бы, внезапно, застав врасплох научное сообщество. Об этом свидетельствует непосредственная реакция ведущих историков Западной Германии. Председатель Союза историков ФРГ Кристиан Майер, выступая на открытии очередного съезда союза, сетовал на то, что произошел «неожиданный разлом льдины, на которой мы жили»[612].

В эпицентре спора, инициаторами которого стали профессор Свободного университета в Западном Берлине Эрнст Нольте и профессор Кельнского университета Андреас Хильгрубер, оказались неудобные, больные вопросы.

— Было ли установление и функционирование национал-социалистического режима результатом акций германской политической, экономической и военной элиты или же ответом на воздействие внешних раздражителей?

— Какой меркой мерить преступления Третьего рейха, считать ли их беспрецедентными, ни с чем не сравнимыми, самыми тяжкими преступлениями всемирной истории или же они вторичны, сопоставимы со злодеяниями иных стран и эпох?

— Каким был характер Второй мировой войны, кого следует считать виновным в ее возникновении и в поражении нацистской Германии?

Статья Нольте, опубликованная влиятельной консервативной газетой «Frankfurter Allgemeine Zeitung», начинается с констатации, общей, кажется, для всех участников дискуссии: «Прошлое не уходит… Напротив, оно кажется все более живым и полным сил… как ужасное видение, как прошлое, которое прямо-таки обосновалось в современности, нависая над ним карающим мечом». Но за этой бесспорной формулой следовали призывы к «исправлению черно-белых образов, созданных современниками, втянутыми в схватку», а также сомнительные утверждения о «вторичности» нацистских преступлений, которые были только повторением криминальных акций прежних лет.

Главную ответственность за преступления режима Нольте перекладывал на Россию и на большевиков. Тезисы западноберлинского профессора были изложены предельно откровенно, хотя и в форме обращенных к читателю вопросов: «Может быть, национал-социалисты, Гитлер прибегли к “азиатским злодеяниям” лишь потому, что считали себя и себе подобных потенциальными или реальными жертвами таких же “азиатских злодеяний”, осуществляемых другими?.. Разве большевистские “убийства из классовых соображений” не были логическим и фактическим прологом “убийств из расовых соображений”?»[613].

Избранный Нольте способ интерпретации нацизма был воспринят современниками как попытка оправдать, «обезвредить», «декриминализировать» самый зловещий период германской истории. Речь шла о том, чтобы снять с гитлеризма историческую вину, освободить немцев, прежде всего новое поколение (обладающее, по словам канцлера Коля, «привилегией позднего рождения»), от комплекса ответственности. По утверждению Нольте, Гитлер был всего лишь копией Сталина, а Освенцим только «технически усовершенствованной» копией ГУЛАГа. И дело не в том, что национал-социализм именовался непосредственной реакцией на большевистскую революцию в России (сколь привычна и сколь привлекательна мысль, что во всем виноваты русские!). Третий рейх — Нольте был не оригинален! — трактовался как некое чужеродное вкрапление в структуру германской истории, но никак не продолжение реакционных тенденций немецкого прошлого.

Нольте — и в этом, кажется, единственное сходство статей 1986 г. с его ранними произведениями — рассматривает фашистский режим в глобальном контексте. Но если в начале 1960-х гг. он связывал нацистское движение и гитлеровскую диктатуру с интересами определенных кругов внутри Германии, то теперь центр тяжести в его публикациях сместился. Главным стал поиск корней гитлеровской диктатуры не внутри, а вне Германии — в событиях, происходивших в России после 1917 г. В тени остаются реальное противостояние гитлеризма и западной либеральной системы, равно как и противоречия, порожденные итогами Первой мировой войны.

Нольте и его единомышленники вновь обратились к явно упрощенному варианту (версия о «первичности» большевизма) теории тоталитаризма, что было знаком ее явного ренессанса, ее возвращения в арсенал западногерманской исторической науки. Нольте призывал: «Теория тоталитаризма должна быть восстановлена в своих правах», потому что национал-социализм и большевизм суть явления, «дополняющие друг друга»[614]. Его поддержал Клаус Хильдебранд, поскольку, по его мнению, тезисы Нольте позволяют высвободить историю нацистского периода из плена «мнимой исключительности» и вписать ее в процесс «общетоталитарного развития»[615].

Карл Дитрих Брахер, который не принадлежал к числу резких оппонентов Нольте, писал по поводу попыток спекулятивного применения концепции тоталитаризма: «Кровавые преступления одной диктатуры нельзя исторически оправдать путем сравнения со злодеяниями другой диктатуры. Кроме того, сравнение диктатур вовсе не означает их отождествления»[616].

Одновременно предпринималась попытка пересмотреть причины Второй мировой войны и геноцида по отношению к еврейскому населению Европы. Нольте и его сторонники объявляли эти преступления «ответом» на мифическое «объявление войны» Гитлеру со стороны международных еврейских организаций. Тезис о нацистской диктатуре как орудии «превентивного убийства» был органично дополнен установкой об «оборонительной» войне Гитлера против СССР. Абсурдная версия о «справедливом походе на Восток» была явно неприемлема для общественного сознания, поэтому «стилизация» характера войны коснулась ее заключительной фазы, когда боевые действия велись уже на территории Германии.

В апреле 1986 г. в газете «Die Welt» была опубликована серия статей Хильгрубера, вышедшая вскоре в виде брошюры «Двойной закат. Крах германского рейха и конец европейского еврейства». В трактовке кельнского историка (в свое время немало сделавшего для выявления преступного характера германской агрессии против СССР) гитлеровский режим образца 1944–1945 гг. приобретал фальшивую маску «защитника Запада» от «азиатских орд». По утверждению автора, гитлеровская армия, «самоотверженно сражаясь на Востоке», «спасала население рейха» и всей Европы от «большевистского потопа». Поражение диктатуры оказывалось равнозначным «поражению Европы»[617]. Вновь появилась на свет (в статьях журналиста Гюнтера Гилессена и сотрудника Ведомства военно-исторических исследований Иоахима Хоффмана[618]) многократно опровергнутая легенда о «превентивном» характере нападения фашистской Германии на Советский Союз.

[585] Frankfurter Rundschau. 14.11.1986.

[586] Die Zeit. 28.12.1984.

[587] Цит. по: Френкин А. Л. Хранитель консенсуса // Политические портреты. М., 1991. С. 81.

[588] Weizsäcker R. von. Zum 40. Jahrestag der Beendigung des Krieges in Europa und der nationalsozialistischen Gewaltherrschaft. Ansprache am 8. Mai 1985 in der Gedenkstunde im Plenarsaal des Deutschen Bundestages. Bonn, 1985. S. 1, 2, 6.

[589] Ibid. S. 6, 16, 2.

[590] Ibid. S. 5, 16.

[591] Ibid. S. 13, 1.

[592] Ibid. S. 8, 10, 14.

[593] Ibid. S. 2.

[594] Bender P. Episode oder Epoche? Zur Geschichte des geteilten Deutschland. München, 1996. S. 50.

[595] Bender P. Unsere Erbschaft. Was wardie DDR — was bleibt von ihr? Hamburg, 1992, S. 94.

[596] Glaser H. Deutsche Kultur. Ein historischer Überblick von 1945 bis zur Gegenwart. München, 1997. S. 30.

[597] Schmid H. Deutungsmacht und kalendarisches Gedächtnis, die nicht vergeht // Der Nationalsozialismus — die zweite Geschichte. Überwindung — Deutung — Erinnerung. München, 2009. S. 198.

[598] Jeismann K.-E. «Identität» statt «Emanzipation». Zum Geschichtsbewußtsein in der Bundesrepublik // Aus Politik und Geschichte. 1986. H. 20/21. S. 15.

[599] Hessische Allgemeine Zeitung. 09.05.1985.

[600] Süddeutsche Zeitung. 09.05.1985.

[601] Badische Zeitung. 09.05.1985.

[602] Frankfurter Rundschau. 08.06.1985.

[603] Eine Rede und ihre Wirkung. Betroffene nehmen Stellung. Berlin, 1986. S. 168.

[604] Kirsch J.-H. «Wir haben aus der Geschichte gelernt». Der 8. Mai als politischer Gedenktag in Deutschland. Köln, 1999. S. 102.

[605] Der Schlesier. 17.05.1985.

[606] Eine Rede und ihre Wirkung. S. 168.

[607] Rheinischer Merkur. 16.06.1986.

[608] Цит. по: Arning M. Späte Abrechnung. Über Zwangsarbeiter, Schlußstriche und Berliner Verständigungen. Frankfurt а. M., 2001. S. 136.

[609] Kleßmann Ch. Geschichtsbewußtsein nach 1945: Ein neuer Anfang? // Geschichtsbewußtsein der Deutschen. Materialien zur Spurensuche einer Nation. Köln, 1989. S. 112.

[610] König H. Vom Beschweigen und Erinnern. Shoa und 2. Weltkrieg im politischen Bewußtsein der Bundesrepublik Deutschland // Osteuropa. 2005. H. 4–6. S.41.

[611] Российская газета. 12.09.2013.

[612] Rheinischer Merkur. 10.10.1986.

[613] Frankfurter Allgemeine Zeitung. 06.06.1986.

[614] Frankfurter Rundschau. 19.10.1986; Die Welt. 21.09.1987.

[615] Die Welt. 22.11.1986.

[616] Bracher K. D. Zeitgeschichtliche Erfahrungen als aktuelles Problem // Aus Politik und Zeitgeschichte. 1987. H. 11. S. 4.

[617] Hillgruber A. Zweierlei Untergang. Die Zerschlagung des Deutschen Reiches und das Ende des europäischen Judentums. Berlin, 1986. S. 13, 30, 64–65.

[618] Frankfurter Allgemeine Zeitung. 20.08.1986; 16.10.1986.