Жестокая память. Нацистский рейх в восприятии немцев второй половины XX и начала XXI века: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Конструировалась картина прошлого, существенно отличавшаяся от исторической действительности. Термин «фашизм» был девальвирован, официальная пропаганда заученно именовала «фашистским путчем» события 17 июня 1953 г., а стена, возведенная в Берлине в августе 1961 г., получила кодовое название «антифашистский защитный вал». Конструкции наподобие «непреодоленное прошлое», «фашистская опасность» ассоциировались исключительно с западногерманским обществом и государством.

В популярной исторической литературе, выступлениях лидеров СЕПГ германское прошлое представало предельно простым — были отделены друг от друга две непересекающиеся, изолированные линии преемственности: негативная, империалистическая линия, которая напрямую ведет от кайзеровской империи через Третий рейх к ФРГ, и позитивная, антифашистская линия — от революционного рабочего движения через КПГ к ГДР.

Опасности одномерной трактовки истории Третьего рейха, когда за скобки выносились проблемы национальной ответственности, не остались незамеченными учеными ФРГ. Эрнст Нольте был, несомненно, прав, выступая в 1963 г. против «грубо-упрощенной теории фашизма как политической агентуры»[426]. «Проблема вины, — писал профессор Ульрих Герберт, — решалась в ГДР четко и просто. Одновременно исключалась возможность неудобной дискуссии… Тот, кто разделял эту концепцию, заранее обеспечивал за собой место на лучшей, морально-привилегированной стороне исторической улицы». Создавалось впечатление, «будто бы история национал-социализма была всего лишь предысторией ФРГ»[427]. Столь же определенно высказывались и представители публицистики ФРГ. Ральф Джордайо констатировал: «Государство и население ГДР были своим руководством официально причислены к победителям Второй мировой войны… Ответственность за Третий рейх была объявлена исключительно прерогативой ФРГ»[428]. «А не был ли Гитлер западным немцем?», — саркастически вопрошал Петер Бендер[429].

И все же некоторые ученые ГДР не только сохраняли высокий профессиональный уровень, они пытались выйти из отведенной Им роли комментаторов партийных решений. Накопленный фактический материал требовал осмысления и анализа, не позволял оставаться в рамках прежних схем, диктовал необходимость выхода за их пределы. Однако все попытки организации дискуссий, открытых обсуждений спорных вопросов истории Третьего рейха немедленно пресекались сверху. Но время от времени историки выступали с инициативами модификации «классической марксистской концепции фашизма», по уточнению железной схемы, по ее приближению к историческому материалу, по расширению — хотя бы частичному — исследовательского пространства.

В 1964 г. Олаф Грёлер предлагал «решительно дистанцироваться от примитивных вульгарно-материалистических установок». Он выражал сомнение в том, «подходит ли к сегодняшним условиям формулировка Димитрова о фашизме как диктатуре реакционных, агрессивных и т. д. элементов монополистического капитала»[430]. Ответа на письмо Грёлера не последовало. Десятилетие спустя Курт Госвайлер (в статье, напечатанной — случайно ли? — не на немецком, а на русском языке) констатировал, что «марксистское исследование фашизма существенно отстает от буржуазного». Он называл такую ситуацию «непростительной», резонно полагая, что марксистская концепция фашизма «должна быть динамичной». Коминтерновское определение фашизма, по мнению Госвайлера, «не может быть истолковано как универсальная формула, пригодная повсюду и для всех этапов капиталистического развития, что зачастую имело и продолжает иметь место»[431].

«Среди историков ГДР, — убежден Джордж Иггерс, — было немало таких, кто, вопреки предписанным правилам, работал солидно и честно»[432]. К их числу, несомненно, относился сотрудник Института истории Академии наук ГДР Гюнтер Паулюс. В декабре 1965 г. в издательстве «Deutscher Militärverlag» вышла его 200-страничная книга «Двенадцать лет тысячелетнего рейха»[433].

Жанр работы был определен в плане издательства как популярное издание, предназначенное «для офицеров и солдат Национальной народной армии, для пропагандистов и для людей, интересующихся историей». Рукопись получила положительные (хотя и небезоговорочные) отзывы ведущих сотрудников Института марксизма-ленинизма при ЦК СЕПГ и Музея германской истории[434]. Подготовка и выпуск книги были включены в утвержденный ЦК СЕПГ план Института истории Академии наук ГДР. Тираж книги, написанной непривычно живым языком, быстро исчез с прилавков магазинов.

В предисловии к книге Паулюс предупреждал, что его задачей отнюдь не является «полное, охватывающее все факты и проблемы изложение истории Германии 1933–1945 гг.». Автор стремился «ответить на некоторые вопросы, которые были выдвинуты германской историей». Он писал, что «для знатоков проблемы в изложении не содержится ничего нового», но одновременно заявлял о своем стремлении «дать более глубокое теоретическое обоснование известным и менее известным фактам, излагая их в нетрадиционной манере»[435].

Паулюс исходил из марксистского определения фашизма, подчеркивая ведущую роль монополистического капитала в установлении и функционировании нацистской диктатуры. Наличествовали и ритуальные тезисы о «превосходстве социалистического общественного строя», об историках ФРГ как «адвокатах германского милитаризма» и т. д. Однако налицо была попытка преодоления догматических начал официальной историографии ГДР. Паулюс напоминал читателю, о чем в ГДР не принято было громко говорить: о массовой поддержке немцяму нацистской диктатуры. Гитлер, с точки зрения ученого, обладал «определенной самостоятельностью» и только «в известной мере (!) выражал волю монополистов», будучи «сильным, но не всесильным» властителем»[436]. Ученый фактически_ признавал (осторожно ссылаясь на мнение Владислава Гомулки) существование дополнительного секретного протокола к советско-германскому пакту 23 августа 1939 г.[437]

Ученый пытался подойти к проблеме воздействия войны и диктатуры на массовое сознание, на восприятие немцами итогов войны: «Свобода не явилась к нам в образе богини с дружеским взглядом и с пальмовой ветвью в руке. Свобода пришла к нам в обличии миллионов иностранных солдат в пропитанных потом грязных гимнастерках. Свобода катилась на танках через наши улицы, стучала прикладами в наши двери, ее голосами были свист пуль, взрывы бомб и гром пушек. Для многих из нас встреча со свободой была болезненной, но целебной»[438].

За год до выхода книги в связи с публикацией доклада Паулюса о причинах Второй мировой войны в ведомственном бюллетене Института истории произошло расследование на партийном (вплоть до отдела науки ЦК СЕПГ) и административном уровнях. В укор ученому ставилось то, что он был инициатором встречи историков ГДР и ФРГ, проходившей осенью 1964 г. Паулюс и его немногочисленные сторонники в институте именовались «фракцией, выступавшей за диалог с идеологическими и политическими противниками». Паулюс был снят с поста руководителя сектора периода 1917–1945 гг. Института истории[439], но запланированный выпуск его книги состоялся.

Буквально через несколько дней, в декабре 1965 г., был созван пленум ЦК СЕПГ, начавший новую атаку против «притупления политико-идеологической бдительности», «ослабления классовых позиций и коммунистической партийности»[440]. В начале 1966 г. дирекция Центрального института истории докладывала на «самый верх», что среди подведомственных ученых все еще распространены «опасения прослыть догматиками». Речь шла в том числе о неординардном отношении к «группе Моммзена и других»[441]. Один из руководителей института в октябре 1964 г. сообщал партийному руководству: «У меня еще не было времени изучить книгу Моммзена. Поэтому я не могу дать точной оценки ее идеологическим установкам. Но я наверняка не ошибусь, что его социологизм отличается от милитаристских и империалистических концепций, но не имеет ничего общего с марксизмом. Речь идет о рафинированном методе идеологической маскировки, которую практикуют ученики Ганса Ротфельса и Вернера Конце»[442].

В Советском Союзе хрущевская «оттепель» явственно сменялась неосталинистскими заморозками. Начинавшаяся в Москве ползучая ресталинизация нашла ревностных поклонников и подражателей в Восточном Берлине. В этой обстановке публикация Гюнтера Паулюса была воспринята как вызов официальной партийной линии. Сработал перестраховочный механизм. Для партийной номенклатуры атака на ученого, поиск его «отклонений от партийной линии» стали средством самозащиты, оправданием активизации ее «борьбы против буржуазной идеологии».

26 января 1966 г. отдел науки ЦК СЕПГ направил секретарю ЦК Курту Хагеру докладную записку о «немарксистской и оппортунистической позиции» автора. В записке была дана «научная и политическая оценка работы тов. Паулюса». Автору книги вменялись в вину «взгляды, направленные против линии партии»[443]. Предлагалось незамедлительно изъять книгу с полок библиотек, а остатки тиража — из продажи. По всем правилам субординации в феврале 1966 г. партбюро Института истории предусмотрительно заявило, что под прикрытием «борьбы против догматизма» происходит явный «отход от классовых позиций и принципов коммунистической партийности». Что касалось книги Паулюса, то ее автору были приписаны «идеологические установки, направленные против указаний партии»[444].

На собраниях партийной организации Института истории (в феврале и марте 1966 г.) коллеги единодушно осудили взгляды Паулюса, и только Вольфганг Руге выступил в его защиту. Паулюс вынужден был «признать ошибки», но сохранил чувство личного и научного достоинства, опровергнув обвинение в «ревизионизме» и заявив: «Я не могу выбросить за борт мои твердые, выношенные убеждения»[445].

В заказной рецензии на книгу Паулюса (рецензии на изъятую из обращения книгу!) ее автор обвинялся в том, его «неверные утверждения», «концептуальные политико-идеологические ошибки», «неясности в теоретических вопросах» и «нарушения принципа партийности» означают «сближение с установками буржуазных историков»[446]. «Дело» Паулюса завершилось тем, что историка изгнали из академического института и вынесли ему строгий партийный выговор, на несколько лет ему было запрещено печататься. Исследователь был навсегда отлучен от исследовательской деятельности в сфере истории нацистской диктатуры.

Можно сказать, что Гюнтер Паулюс «легко отделался», особенно если сравнивать исход его «дела» с тем, чем завершилось в Москве «дело» Александра Некрича, автора вышедшей практически одновременно книги «1941. 22 июня»… Но пострадал не только историк Паулюс. Непоправимый урон был нанесен исторической науке ГДР, представителям которой было отказано в естественном праве вести дискуссии и высказывать собственное мнение о нацистской диктатуре. За практику единомыслия пришлось заплатить достаточно дорого.

В Германской Демократической Республике не ко двору пришлись усилия Гельмута Эшвеге, направленные на восстановление правды о геноциде против еврейского населения Европы. Эшвеге, который был убежденным социал-демократом в годы Веймара, стал коммунистом в Палестине, куда ему удалось эмигрировать в 1936 г. После крушения нацистской диктатуры он вернулся на родину, в советскую оккупационную зону, где стал активно действовать в рядах Социалистической единой партии Германии.

Свое видение политического курса СЕПГ он изложил тогда следующим образом: «Немецкий народ уверен, что в будущем к нему вернется доверие евреев. Он надеется доказать это своими делами. Немцы признают свою вину за то, что в своем большинстве они активно или пассивно участвовали в преступлениях нацистской системы против евреев. Немцы надеются, что они смогут хотя бы частично искупить свою вину, и немногие уцелевшие евреи и еврейские общины смогут получить значительное возмещение нанесенного им ущерба»[447].

Однако вскоре он пал жертвой кампании против «сионистов» и «космополитов», был исключен из партии. В течение многих лет, преодолевая многочисленные трудности (его не допускали к работе в архивах), он на свой страх и риск собирал документы о нацистской политике уничтожения евреев, об участии евреев в антинацистском Сопротивлении. В 1960 г. рукопись книги была готова, но она долго лежала в издательствах, подвергаясь принудительному «редактированию», и вышла в свет только в 1966 г.[448] Вторую часть труда Эшвеге удалось опубликовать в 1973 г. без указания на его авторство[449]. Автобиография Гельмута Эшвеге, вышедшая в 1991 г., незадолго до его смерти, была с горькой иронией названа им «Чужой среди своих»…[450]

Линия партийного руководства по отношению к историкам ГДР определялась достаточно четко. Скрыто выражалась боязнь воздействия творческого начала, исходившего от части советской историографии. На закрытом совещании в отделе науки ЦК СЕПГ в октябре 1966 г. было сказано: «Среди сотрудников академии все еще ощущается воздействие XX партийного съезда КПСС… В широких кругах ученых наличествует скепсис относительно правильности нашей политики. Роль классовой борьбы недооценивается»[451]. Высказывалось недоверие к установкам советских исследователей-германистов. В предназначенной для руководящей инстанции информации о заседании комиссии историков СССР и ГДР, проходившем в Москве в ноябре 1966 г., было сказано: «Между историками двух стран существует полное единодушие по всем основным вопросам». Но из этой идиллической картины явно выпадали высказывания Якова Драбкина, который полагал, что дискуссии с западногерманскими историками ведутся в ГДР «не всегда дифференцированно». Необходимо, по мнению советского ученого, «не только подчеркивать взаимосвязь между западногерманской историографией и империалистической политикой, но и объективно анализировать концепции отдельных историков ФРГ и приводимые ими источники»[452]. В июле 1967 г. в Москве состоялась беседа одного из руководящих историков ГДР с директором Института истории АН СССР академиком Владимиром Хвостовым. В ходе беседы советский ученый сделал, с точки зрения его собеседника, несколько «неосторожных» замечаний по поводу подлинности секретных дополнительных протоколов к советско-германским договорам от 23 августа и 28 сентября 1939 г. О чем и было немедленно доложено руководству СЕПГ[453].

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ПРАВДА О ХОЛОКОСТЕ, ПРАВДА О ВОЙНЕ

Осенью 1973 г. бестселлером на книжном рынке ФРГ стала биография Гитлера, выпущенная известным публицистом (позднее — издателем газеты «Frankfurter Allgemeine Zeitung») Иоахимом Фестом[455]. Книга раскупалась чрезвычайно быстро, несмотря на внушительный объем (около 1200 с.) и достаточно высокую цену. К началу 1974 г. в ФРГ было продано 0,5 млн экземпляров книги, а поставленный позднее на ее основе фильм («Гитлер — история карьеры») посмотрело за короткое время около 2 млн зрителей. Произошел всплеск «гитлеровской волны», обрушившейся на средства массовой информации ФРГ (и других стран Запада) в 1970-е гг. и воспринятой современниками как кризис исторического сознания и кризис исторической науки.

Причины интереса к фигуре фюрера в массовой культуре ФРГ 1970-х гг. были неоднозначными. Советский переводчик и публицист Лев Гинзбург, которому, по его словам, были ведомы не только вершины немецкого духа, но и «бездны, мрачные закоулки и тупики немецкой истории», делился размышлениями, возникшими в связи с просмотром в одном из городов ФРГ фильма по книге Феста: «Публика расходилась после сеанса молча, одни были озадачены, другие подавлены… Интерес к фашистскому прошлому в Западной Германии действительно резко возрос, но вызван он совершенно различными причинами… По размаху “гитлеровская волна” могла соперничать разве что с сексуальной… Однако дело было не только в коммерции… Страна переживала какую-то болезнь. Все были всем недовольны. Все маялись»[456]. В условиях экономической и политической нестабильности сплелись в тугой узел тоска по «сильной руке», обманутые ожидания социальных реформ после прихода к власти правительства социал-демократов и свободных демократов, осознание упадка молодежного движения.

Читателя книги Феста подкупает не только уровень проникновения в психологическую мотивацию поведения Гитлера, но в не меньшей степени — глубина освещения эпохи: «Жизнь Гитлера не стоило бы ни описывать, ни интерпретировать, если бы в ней не проявились надличностные тенденции и взаимоотношения, если бы его биография не была на всем своем протяжении одновременно и сколком биографии эпохи… Гитлер был не только фигурой, объединившей столь многие тенденции времени; в еще большей степени он и сам придавал событиям их направление, масштабы и радикальность»[457].

Произведение Феста вызвало серьезную и обоснованную критику ряда ведущих историков ФРГ. Голо Манн заметил, что в методе автора заключены немалые опасности: «Чем дольше мы занимаемся этим героем, его происхождением, мотивами его поведения, его психологией, тем больше мы склоняемся к тому, чтобы понять его, и — только один шаг к прощению, а затем и к восхищению»[458]. Герман Грамль справедливо упрекал Феста за то, что он не показал, «насколько высока была степень участия определенных экономических кругов и таких консервативных групп, как армия и церковь, в провале Веймарской республики и тем самым, по меньшей мере косвенно, в подъеме национал-социализма»[459].

Фест был прав, полемически выступая против упрощенных представлений о Гитлере как «агенте империалистических сил». Фест называл «идеологически предвзятыми» господствующие в марксистской литературе толкования, которые «представляют Гитлера “выкормышем” некоей “нацистской клики” промышленников, банкиров и крупных землевладельцев»[460]. Мартин Брошат рассматривал успех бестселлера о Гитлере как реакцию на «неомарксистские социально-теоретические интерпретации национал-социализма, в которых о Гитлере говорилось мало или только как об “агенте” анонимных правящих кругов»[461]. Но одновременно Фест, желая того или нет, показал нежизненность любой из одномерных «универсальных Концепций», предлагаемых для толкования нацистской диктатуры, в том числе конструкции тоталитаризма. Как бы ни относиться к книге Феста, было бы нелепо (а это практиковалось у нас совсем недавно) обвинять ее автора в симпатиях к неонацизму. Не так давно книга, извлеченная из недр российских спецхранов, переведена на русский язык, и читатель может непредвзято судить о ее достоинствах и недостатках.

«Гитлеровская волна» отхлынула, а воздействие труда Феста ощущается до сих пор. Это не научный трактат, но он в значительной степени повлиял (очевидно, неоднозначно) на западногерманскую историографию нацистской диктатуры, прежде всего на дебаты о месте фюрера в политической системе Третьего рейха. После выхода книги Феста получили широкое распространение версии о модернизаторской функции нацистского режима. Фест писал о том, что именно Гитлер придал радикальность «процессу острых перемен», в которых нуждалась Германия. Впрочем, автор именует тезис о модернизаторской функции национал-социализма лишь «одним из многих аспектов толкования»[462].

В 1970-е гг. в ФРГ развернулись дискуссии, в ходе которых выдвигались и оспаривались тезисы о степени применимости к истории нацистской диктатуры таких дихотомических категорий, как «монократия» и «поликратия», «модернизм» и «антимодернизм». Для ведущих исследователей «подлинной проблемой» была «не индивидуальная психопатология Гитлера, а состояние общества, которое его возвысило и позволило ему господствовать до апреля 1945 г.»[463]

Обсуждение проблемы «монократия или поликратия?» возникло в ходе детального рассмотрения конфликтов и противоречий в системе органов власти нацистского рейха. На съезде историков ФРГ, состоявшемся в 1976 г. и обсуждавшем проблему «Личность и структура в истории», были представлены разные точки зрения на роль Гитлера в системе нацистского общества и государства. Клаус Хильдебранд — сторонник концепции «монократии» — утверждал, что фюрер, воплотивший «тип эпохи», определял главное содержание политики режима. Такая позиция, по мнению оппонентов Хильдебранда, несла в себе опасность повторения тезисов фашистской пропаганды и затушевывала деструктивные антагонизмы политической системы Третьего рейха[464]. В ходе дискуссии о характере нацистских властных структур Гансом Моммзеном была выдвинута принципиально важная идея о непрерывной «кумулятивной радикализации режима», приобретавшей в ходе «борьбы с противниками» собственную динамику[465].

[426] Nolte E. Der Faschismus in seiner Epoche. S. 43.

[427] Herbert U., Groeler O. Op. cit. S. 23–24.

[428] Giordano R. Die zweite Schuld oder Von der Last, Deutscher zu sein. Hamburg, 1987. S. 219.

[429] Bender P. Episode oder Epoche?. Zur Geschichte des geteilten Deutschland. München, 1996. S. 45.

[430] Sabrow M. Der «ehrliche Meinungsstreit» und die Grenzen der Kritik // Die Mauern der Geschichte. Historiographie in Europa zwischen Diktatur und Demokratie. Leipzig, 1996. S. 93.

[431] Госвайлер К. Кризис буржуазной историографии фашизма // Ежегодник германской истории 1974. М., 1975. С. 335–337.

[432] Iggers G. Ор. cit. S. 131.

[433] Paulus G. Die zwölf Jahre des Tausendjährigen Reiches. Streiflichter auf die Zeit der faschistischen Diktatur in Deutschland. Berlin, 1965.

[434] Sabrow M. Geschichte als Herrschaftsdiskurs. Der Fall Günter Paulus // Berliner Debatte Initial. 1995. H. 4/5. S. 54–55.

[435] Paulus G. Op. cit. S. 5–6.

[436] Ibid. S. 69.

[437] Ibid. S. 108.

[438] Ibid. S. 185.

[439] Sabrow M. Geschichte als Herrschaftsdikurs. S. 56, 66; idem. Das Diktat des Konsenses. Geschichtswissenschaft in der DDR 1949–1969. München, 2001. S. 320–321.

[440] Kahlschlag. Das XL Plenum des ZK der SED. Studien und Dokumente. Berlin, 1991.

[441] Sabrow M. Der «ehrliche Meinungsstreit» und die Grenzen der Kritik. S. 94.

[442] Ibid. S. 111.

[443] Sabrow M. Geschichte als Herrschaftsdikurs. S. 61.

[444] Ibid. S. 58.

[445] Ibid. S. 63–64.

[446] Dreschler K. Rezension zu: Paulus G. Die zwölf Jahre des Tausendjährigen Reiches // Zeitschrift für Geschichtswissenschaft. 1966. H. 4. S. 644–647.

[447] Цит. по: Herf J. Zweierlei Erinnerung. Die NS-Vergangenheit im geteilten Deutschland. Berlin, 1992. S. 106.

[448] Kennzeichen J. Bilder, Dokumente, Berichte. Berlin, 1966.

[449] Juden unterm Hakenkreuz. Verfolgung und Ausrottung der deutschen Juden 1933–1945. Berlin, 1973.

[450] Eschwege H. Fremd unter meinesgleichen. Erinnerungen eines Dresdner Juden. Berlin, 1991. См. также: Maser P. Helmut Eschwege. Ein Historiker in der DDR // Horch und Guck. 2003. H. 44. Jander M. Helmut Eschwege // Durch den Horizont sehen. Berlin, 2005.

[451] Mehls H. Reformwille und Parteiräson. Zur Frage widerständigen Verhaltens am Akademischen Institut für Geschichte // Historische Forschung und sozialistische Diktatur. Beiträge zur Geschichtswissenschaft der DDR. Leipzig, 1995. S. 236–237.

[452] Цит. по: Sabrow M. Das Diktat des Konsenses. S. 335.

[453] Цит. по: Sabrow M. Das Wahrheitsproblem in der DDR-Geschichtswissenschaft // Tel Aviver Jahrbuch für deutsche Geschichte. Bd. 26. Gerlingen, 1996. S. 255–256.

[455] Fest J. Hitler. Eine Biographie. Frankfurt а. M., 1973. Русский перевод: Фест И. Гитлер. Биография. Т. 1–3. Пермь, 1993.

[456] Гинзбург Л. Избранное. М., 1985. С. 273–274, 290.

[457] Фест И. Указ. соч. T. 1. С. 35; Т. 3. С. 391.

[458] Süddeutsche Zeitung. 13/14.10.1973.

[459] Graml Н. Probleme einer Hitler-Biographie // Vierteljahrshefte für Zeitgeschichte. 1974. H. 1. S. 87–88.

[460] Фест И. Указ. соч. T. 1. С. 323.

[461] Broszat М. Nach Hitler. Der schwierige Umgang mit unserer Geschichte. 2. Ausgabe. München, 1988. S. 122.

[462] Фест И. Указ. соч. T. 3. С. 399–400, 472.

[463] Geschichte und Psychoanalyse. Köln, 1971. S. 25.

[464] Mommsen H. Nationalsozialismus oder Hitlerismus // Persönlichkeit und Struktur in der Geschichte. Historische Bestandsaufnahme und didaktische Implikationen. Düsseldorf, 1977. S. 64–67.

[465] Mommsen H. Nationalsozialismus als vorgetäuschte Modernisierung // Der historische Ort des Nationalsozialismus. Annäherungen. Frankfurt а. M., 1990. S. 34.