Жестокая память. Нацистский рейх в восприятии немцев второй половины XX и начала XXI века: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Активным борцом за открытие антифашистских мемориальных центров, за расширение их работы с молодежью выступила акция «Знак искупления», которая была основана в 1958 г. по инициативе главы евангелического синода Лотара Крейсига, который во времена нацизма от имени Исповедальной церкви решительно протестовал против организованного убийства инвалидов. В учредительном документе миротворческой организации было сказано: «Мы, немцы, развязали Вторую мировую войну и принесли неизмеримые беды всему человечеству… Но ныне мы стремимся к тому, чтобы противостоять ожесточению и ненависти, мы хотим отпущения грехов. Мы обращаемся к народам, которые мы заставили страдать, с просьбой построить на их земле нечто доброе: поселок, храм или больницу как символ искупления». Следуя доктрине примирения народов, бескорыстно работали сотни групп молодых немецких добровольцев во Франции, Чехословакии, Польше, Израиле, Норвегии, Нидерландах, Югославии… Теолог Гельмут Гольвитцер, один из выдающихся идеологов и организаторов акции, писал, что слово «искупление» означает «нечто большее, чем возмещение материального ущерба или восстановление». Это слово равнозначно тезису: «Мы должны учиться у истории, извлекать из нее уроки, признавать свои ошибки, изменять образ мыслей, покидать ложные пути, искать новые дороги»[543].

Поэт и публицист Фолькер фон Тёрне, отдавший свои силы делу примирения народов, писал о непреодоленных последствиях нацистского режима, которые «продолжают существовать в экономических и социальных структурах общества, в содержании школьных учебников, в статьях прессы и передачах телевидения». Задача акции «Знак искупления», по словам Тёрне, состоит в том, чтобы «учась на уроках прошлого и настоящего, преодолеть бессилие, покорность судьбе», «наотрез отказаться от предрассудков, косности, несправедливостей» в историческом сознании немцев, пойти по пути «действенной солидарности с жертвами нацистских порядков»[544].

«Мы не можем отменить прошлое, — отмечал один из руководителей акции «Знак искупления» Вольф Юнг, — мы не можем избавиться от него. Попытка вытеснить его из нашего сознания, не признавать его не приведет к тому, что его воздействие на нас уменьшится. Память о прошлом, постижение прошлого может помочь нам понять опасность бесчеловечности и несправедливости в их сегодняшних обличьях. Освенцим является для всех нас тестом человечности, требует от каждого из нас защиты человечности»[545].

Школьник из Гёттингена, один из участников групповой поездки в музей Освенцима, писал о встрече с бывшим узником нацистских застенков: «Он стал для меня живым воплощением Сопротивления, — не только сопротивления против фашизма, но и сопротивления против забвения»[546].

Как отмечал Норберт Фрай, в 1970-е гг. в Федеративной Республике Германия вопреки всем препятствиям шло «формирование специфической политической культуры, в рамках которой главный акцент был сделан на активном историко-моральном противостоянии нацистскому прошлому»[547]. Но не все ученые были тогда столь прозорливыми, как Вольф Юнг, который предвидел, что западногерманское общество неминуемо столкнется «с активным противодействием» правде о национал-социализме, «с вызывающими тревогу табу и с пробелами в исторических знаниях»[548].

Историками и архивистами ГДР были предприняты подготовка и издание серии документальных публикаций, посвященных роли германских монополий в подготовке войны, в грабеже оккупированных территорий[549]. Источниковая база исследований была значительно расширена, в научный оборот был введен значительный массив оригинальных документов. Главная заслуга в осуществлении этого проекта принадлежала Дитриху Айххольцу, Вольфгангу Шуману, Вольфгангу Руге, Людвигу Нестлеру, Герхарту Хассу, Виллибальду Гуче. Плодотворная работа над документальными сборниками стала серьезной научной школой, ее участники ощутили вкус к самостоятельности суждений, в ходе закрытых обсуждений наметилась определенная тенденция к отходу от устаревших версий нацистской диктатуры. Итогом этого этапа в изучении проблематики нацистской диктатуры стал вышедший в 1980 г. под редакцией Айххольца и Госвайлера коллективный труд «Исследование фашизма. Позиции, проблемы, полемика»[550].

Особого внимания заслуживает изданный Вольфгангом Шуманом и Герхартом Хассом завершенный в 1986 г. 6-томный труд «Германия во Второй мировой войне»[551], публикация которого явилась в известной степени вызовом исторической науке ФРГ. Андреас Хильгрубер, не испытывавший никаких симпатий к марксистским разработкам истории войны, констатировал в 1976 г., что историография ФРГ «не может противопоставить такому вызову ничего хотя бы приблизительно сопоставимого». Западногерманской историографии Второй мировой войны, признавал Хильгрубер, присуще «непростительное пренебрежение» как раз к тем аспектам истории войны, которые разрабатывались учеными ГДР: «анализ внутренней ситуации в Германии на различных стадиях войны, условия жизни населения, пропаганда, судебная система, террор, экономика, военная промышленность»[552].

Серьезные западногерманские ученые не без удивления указывали на «поразительный параллелизм» эволюции двух историографий и даже невозможность их «мирного сосуществования»[553]. Джордж Иггерс обращал внимание немецких коллег на то, что усилиями ученых ГДР развиваются «новые научные подходы, заслуживающие международного признания»[554].

Исследования экономических аспектов истории Третьего рейха оказали несомненное воздействие на западногерманскую историческую науку. Под влиянием марксистской историографии в научной литературе ФРГ началось обсуждение проблем взаимодействия фашистского режима с крупным капиталом. Осенью 1970 г. газета «Frankfurter Rundschau» поместила развернутый отзыв на монографию Айххольца. Рецензент, опираясь на опыт ученых ГДР, советовал западногерманским ученым «выбраться из сюжетов военной и дипломатической истории и перейти к анализу проблем отношений государства и экономики при нацистском режиме»[555].

Немалые успехи ученых ГДР в исследовании ряда проблем истории гитлеризма не могут служить оправданием того, что талант и знания историков растрачивались для совершенствования устаревших дефиниций, извинением того, что в их сознании сочетались искренность и конформизм. За это пришлось платить — навязанным «инстанциями» отказом от дискуссий по ключевым проблемам периода нацистской диктатуры, дефицитом творческой атмосферы, отсутствием свободного обмена мнений.

Из-за опасения неконтролируемого исхода возможных дебатов международное сотрудничество историков ГДР в деле изучения проблематики национал-социализма было ограничено. Казалось бы, что тема фашизма должна стать центральным пунктом сотрудничества ученых СССР и ГДР. Увы… В течение 32 лет работала двусторонняя комиссия историков, в рамках которой состоялось более 50 совместных конференций и коллоквиумов. Но только дважды (в июне 1971 г. в Москве и в сентябре 1978 г. в Киеве) в повестке дня комиссии стояли проблемы истории нацистского режима. Я участвовал в этих заседаниях и могу свидетельствовать: дискуссий на них не было, дело свелось к монологическому изложению позиций ученых двух стран. Не вышло ни одной совместной работы историков ГДР и СССР по тематике германского фашизма, в ГДР не опубликовали ни одного перевода книг советских авторов, занимающихся данной проблемой, даже ссылки на эти труды были редким явлением.

Что же касается взаимоотношений с западногерманской исторической наукой, то вплоть до второй половины 1970-х гг. она рассматривалась почти исключительно в ракурсе «разоблачения буржуазных фальсификаторов истории», и ее достижения в деле исследования истории национал-социализма замалчивались. Во время «спора историков» число откликов в прессе ГДР можно было перечислить на пальцах одной руки.

Здесь упорно предпочитали не замечать непреходящей ценности трудов Карла Дитриха Брахера, Мартина Брошата, Ганса-Адольфа Якобсена, Ганса Моммзена. В выдержавшем несколько изданий справочнике о западногерманской историографии эти и другие близкие к ним по направлению ученые были отнесены к категории «псевдолибералов», располагающих «самыми тесными связями с организациями монополистического капитала» и прибегающих к «грубым и примитивным способам фальсификации»[556]. В закрытых партийных документах Якобсену, Моммзену и другим ученым, занимавшим «относительно гибкую позицию», приписывалось осуществление злонамеренных «тактических вариантов империалистической западногерманской историографии». Мифической «группе Якобсена — Моммзена» (употреблялись даже формулировки «такие типы, как Моммзен»!) инкриминировались намерения «ослабить социалистический фронт по линии Будапешт — Прага — Берлин»[557].

Партийные кураторы исторической науки ГДР явно опасались возникновения опасных ассоциаций с политическим режимом Третьего рейха, равно как и позитивной оценки достижений историографии ФРГ, особенно тех ее представителей, которые не испытывали симпатий к марксистскому методу. В историографии ГДР тон задавали историки, для которых, по едкому замечанию Курта Петцольда, было характерно «старательно наигранное стремление отмежеваться от исторической науки ФРГ»[558]. Фрицу Фишеру и его единомышленникам ставилось в вину то, что «они не оценивают империализм как высшую и последнюю стадию капитализма» и не придают своим публикациям «более или менее ясных контуров», а также, что в работах Фишера, вклад которых в историографию «весьма ограничен», отражены всего лишь «несовершенные представления об империализме»[559].

Среди ученых Германской Демократической Республики постепенно вызревало понимание необходимости перехода от идеологической конфронтации к интеграции альтернативных мировоззренческих подходов. Контакты историков двух германских государств открывали перспективу выхода на новую качественную ступень познания: от конфронтации (а для науки ГДР и изоляционизма) к диалогу.

ГЛАВА ПЯТАЯ

«СПОР ИСТОРИКОВ»: ПРИЧИНЫ И ПОСЛЕДСТВИЯ

Дебаты о нацистском режиме, о его существе и характере, об уроках, извлекаемых современниками из двенадцати лет существования «тысячелетнего рейха» были в ФРГ перманентным, почти привычным явлением. Но дискуссия, происходившая в 1986–1987 гг. и получившая название «спор историков», занимает в истории исторической мысли и исторического сознания ФРГ особое место. Ее материалы могут составить большой раздел солидной научной библиотеки: в ФРГ и за рубежом опубликованы сотни статей и десятки книг, документирующих дебаты второй половины 1980-х гг. Едва ли не впервые научный дискурс, проходивший в Федеративной Республике, получил широкий отклик за рубежом[561].

«Спор историков» вышел далеко за пределы ученого мира и выплеснулся на страницы массовых ежедневных и еженедельных изданий, стал темой выступлений политиков разных направлений, предметом жарких обсуждений на радио и телевидении. Никогда прежде полемика о коричневом прошлом не достигала такой остроты, никогда не возникало столь сильного резонанса в обществе. Но у «спора историков» был свой пролог…

К началу 1980-х гг. (по мере накопления, публикации документальных данных о периоде гитлеризма и разработки методологического инструментария) в исторической науке и обществе ФРГ сложилось, при всех расхождениях в частных оценках, определенное согласие по поводу того, что преступления фашизма вытекали из сущности самого режима, а развязанная Гитлером война носила неприкрыто агрессивный характер. Но одновременно и в обществе, и среди историков существовала иная тенденция, связанная с непрекращавшимися попытками модифицировать сложившийся антинацистский консенсус.

В 1982 г. на выборах в бундестаг потерпела поражение СДПГ, к власти вернулись христианские демократы, заявившие о «смене вех», «неоконсервативном повороте» в политическом развитии Федеративной Республики. Резко обострилось глобальное ядерное противостояние. Идея особой роли ФРГ в НАТО и Западной Европе прямо связывалась с пересмотром отношения к нацистскому прошлому.

Лидер Христианско-социального союза Франц Йозеф Штраус утверждал: «Вечное преодоление прошлого, длительное покаяние — все это парализует народ, который “больше ничего не хочет слышать об Освенциме”». Он требовал «выйти, наконец-то, из тени Третьего рейха»[562]. Ганс Фильбингер, премьер-министр земли Баден-Вюртемберг (разоблаченный вскоре как военный преступник[563]) заявил: «С этим преодолением прошлого мы чересчур долго занимались саморазрушением нации». Фракция ХДС/ХСС в бундестаге призывала общественность сосредоточить внимание на «германской истории вне рамок национал-социализма»[564]. В итоговом документе конференции «Родина и нация — идентичность немцев», проведенной Фондом Конрада Аденауэра в сентябре 1982 г., утверждалось, что «после периода процветания наступает не только экономический кризис, но и кризис идентичности, утрата духовно-политической ориентации»[565].

Типичной была тирада, прозвучавшая в пятидесятую годовщину нацистского государственного переворота со страниц консервативного журнала «Die Politische Meinung»: необходимо покончить с «самооговорами», «преодолеть преодоление Гитлера, приведшее к студенческому мятежу 1968 г. и к фундаментальной переоценке ценностей»[566]. Михаэль Штюрмер (историк, выступавший также в роли политического советника канцлера Коля) именовал ФРГ «страной без истории». Будущее, с его точки зрения, «будет принадлежать тому, кто восполнит воспоминания, сформирует понятия и истолкует прошлое». Трактовка прошлого носила, по Штюрмеру, явно односторонний характер. Антифашизм был причислен им к сонму «призраков прошлого»[567]. Лидеры партий праворадикальной ориентации требовали от немцев «покинуть вавилонский плен манипулируемой историографии»[568]. Значительно мягче (но тем отчетливее проявлялась тенденция) звучало высказывание Германа Люббе: «Наша способность войти в будущее зависит от познания прошлого, с которым выражено согласие»[569].

Вновь и вновь раздавались призывы покончить с «неуважением ж доблестным солдатам рейха», «обезвредить» самый зловещий период германской истории, сформировать картину прошлого, не отягощенную эксцессами национал-социализма, избавить соотечественников от чувств стыда и ответственности. Получили распространение версии о том, что нацистские лагеря уничтожения были «плодом союзнической пропаганды». Один из журналов праворадикального направления высказался однозначно: «Путь немцев к самопознанию лежит через разрушение концлагерных мемориалов»[570]. В прессе определенного сорта Гитлер выступал в амплуа строителя автобанов и ликвидатора безработицы.

Такими были, цитируя Ганса Моммзена, «новые представления об истории, которые отвергали предостережения, связанные с нацистской эпохой»[571]. Особая опасность здесь заключалась в том, что в силу демографических причин с конца 1970-х гг. большинство немецкого населения судило о Третьем рейхе не по собственному опыту, а на основе интерпретаций, предложенных школой, искусством и средствами массовой информации.

Находкой для консервативных сил стали некоторые двусмысленные, внутренне противоречивые установки, выдвинутые либеральными исследователями истории нацистской диктатуры. Речь идет прежде всего о терминах «историзация» и «нормализация» национал-социализма, содержавшихся в публикациях Мартина Брошата. Для Брошата, как показывает анализ его текстов 1983–1985 гг., приоритетными были «нормализация метода, а не нормализация оценки», «отказ от застывших упрощений и обобщений», что должно было вести к «преодолению табу», к «лучшему пониманию нацистского периода». Однако эти тезисы соседствовали у мюнхенского ученого с рискованной формулой: в известной степени «ограничить приоритет фактора морали при освещении времени национал-социализма»[572].

Историки и публицисты правого толка оперативно дополнили формулу Брошата требованиями «релятивизации», «деморализирования» и «депедагогизации» германской истории 1933–1945 гг. «Концепция “историзации” фашистского прошлого, — предупреждал Вольфганг Шидер, — обладает ликом Януса. Все зависит от того, как понимать эту категорию»[573]. Об этом же писал Петер Штайнбах: «Требование историзации нацистского периода стало синонимом его релятивизации», «программой исторического ревизионизма»[574]. Да и сам Брошат впоследствии признавал, что термин «историзация» является «многозначным и двусмысленным»[575].

Зеркалом противоречивых тенденций в общественном мнении ФРГ стали результаты исследования, проведенного институтом INF AS в январе 1985 г.: 54 % опрошенных заявили, что они не хотят больше ничего слышать, видеть и читать о Третьем рейхе и Второй мировой войне, и только 34 % респондентов придерживались противоположного мнения. Но более 60 % участников опроса, принадлежащих к возрастной группе от 18 до 25 лет, полагали, что средства массовой информации сообщают о нацистском периоде слишком мало[576]. «До середины 80-х годов, — отмечал один из исследователей, — ФРГ была республикой тех, кто был старше этого государства. Но теперь она стала республикой двух поколений»[577].

Приближалась сороковая годовщина окончания Второй мировой войны. В печати Федеративной Республики, на радио и на телевидении развернулась острая дискуссия о смысле военного поражения нацистской Германии. Как нужно отмечать день безоговорочной капитуляции (для немцев и западноевропейцев, в отличие от нас, это 8, а не 9 мая): как «день траура» или как «день освобождения»? «Неудобная памятная дата» — так именовал этот день еженедельник «Die Zeit». Далее следовал прогноз, который полностью оправдался: «8 мая послужит нам уроком, какого прежде не было. Нам очень нелегко достойно отметить этот легендарный день, когда закончилась Вторая мировая война, когда Германия была одновременно побеждена и освобождена»[578]. Социал-демократический еженедельник «Vorwärts» сетовал по поводу «неспособности немцев найти общий язык с собственной историей»[579]. «Вы всегда сможете различать немцев по тому, как они называют 8 мая: днем поражения или днем освобождения»[580], — писал в марте 1985 г. Генрих Бёлль.

По мнению председателя фракции ХДС/ХСС в бундестаге Альфреда Дреггера, день 8 мая 1945 г. стал датой «одной из величайших, если не величайшей, катастроф германской и европейской истории»[581]. «Frankfurter Allgemeine Zeitung», именуя негативную реакцию общественности на заявление Дреггера «чрезмерной и истерической», вопрошала: «Какое внутреннее оправдание существует для того, чтобы праздновать именно эту годовщину?»[582]. Газета «Bayernkurier» назвала возможные мероприятия, напоминающие о капитуляции вермахта, «кощунственными, унизительными» и провоцирующими «национальное самоунижение»[583].

Знаком идейно-политической ориентации консервативных сил стало — вопреки многочисленным публичным протестам — совместное посещение канцлером Колем и президентом Рейганом кладбища солдат и офицеров войск СС в Битбурге (Рейнланд-Пфальц) 5 мая 1985 г. Рейган (при полном одобрении Коля) назвал нацистов «такими же жертвами, как и жертвы концлагерей»[584]. Ответственным государственным деятелям США и ФРГ полагалось бы знать, что на руках похороненных в Битбурге нацистских злодеев — неотмытая кровь борцов против фашизма, в том числе американцев, погибших во время боев в Арденнах и в концлагерях.

[543] Aktion Sühnezeichen/Friedensdienste. Bewerbungsunterlagen. Berlin, 1994. S. 5–7.

[544] Ibid. S.18.

[545] Erinnere Dich! Auschwitz — zwischen Schweigen und Sprechen. Berlin, 1994. S.8.

[546] Lehrke G. Gedenkstätten fur Opfer des Nationalsozialismus. Frankfurt a. M., 1988. S. 220–221.

[547] Frei N. NS-Vergangenheit unter Ulbricht und Adenauer // Die geteilte Vergangenheit. Zum Umgang mit Nationalsozialismus und Widerstand in beiden deutschen Staaten. Berlin, 1995. S. 127.

[548] Nicht irgendwo, sondern hier bei uns! Materialien für Tutoren des Schülerwettbewerbs «Alltag im Nationalsozialismus — Die Kriegsjahre in Deutschland». S. 11.

[549] Anatomie des Krieges. Neue Dokumente über die Rolle des deutschen Monopolkapitals bei der Vorbereitung und Durchführung des zweiten Weltkriegs. Berlin, 1969; Anatomie der Aggression. Neue Dokumente zu den Kriegszielen des faschistischen deutschen Imperialismus im zweiten Weltkrieg. Berlin, 1972; Weltherrschaft im Visier. Dokumente zu den Europa- und Weltherrschaftsplänen des deutschen Imperialismus von der Jahrhundertwende bis Mai 1945. Berlin, 1975; Konzept für die «Neuordnung» der Welt. Die Kriegsziele des faschistischen deutschen Imperialismus im zweiten Weltkrieg. Berlin, 1977.

[550] Faschismus-Forschung. Positionen, Probleme, Polemik. Berlin, 1980. 551

[551] Deutschland im Zweiten Weltkrieg. Bd. 1–6. Berlin, 1974–1986.

[552] Hillgruber A. «Deutschland im zweiten Weltkrieg». Anmerkungen zu einem Standartwerk der DDR-Geschichtsschreibung // Historische Zeitschrift. 1976. Bd. 223. H. 2. S. 371–372.

[553] Heydemann G. Geschichtswissenschaft im geteilten Deutschland. Entwicklungsgeschichte, Organisationsstruktur, Funktionen, Theorie- und Methodenprobleme in der Bundesrepublik und in der DDR. Frankfurt a. M., 1980. S. 206; Blänsdorf A. Die deutsche Geschichte aus der Sicht der DDR. Ein Vergleich mit der Entwicklung in der Bundesrepublik Deutschland und in Österreich seit 1945 // Geschichte in Wissenschaft und Unterricht. 1988. H.2.S.284.

[554] Iggers G. Einige Aspekte neuer Arbeiten in der DDR über die neuere deutsche Geschichte // Geschichte und Gesellschaft. 1988. H. 2. S. 542.

[555] Frankfurter Rundschau. 13.08.1970.

[556] Unbewältigte Vergangenheit. Kritik der bürgerlichen Geschichtsschreibung in der BRD. Berlin, 1977. S. 108, 353.

[557] Sabrow M. Der «ehrliche Meinungsstreit» und die Grenzen der Kritik // Die Mauern der Geschichte. Historiographie in Europa zwischen Diktatur und Demokratie. Leipzig, 1996. S. 94, 112.

[558] Pätzold K. Martin Broszat und die Geschichtswissenschaft in der DDR // Mit dem Pathos der Nüchternheit. Martin Broszat, das Institut für Zeitgeschichte und die Erforschung des Nationalsozialismus. Frankfurt a. M. 1991. S. 182.

[559] Гутше В. К истолкованию империализма в новейшей историографии ФРГ, посвященной истории Германии 1898–1917 гг. // Ежегодник германской истории 1977. М., 1978. С. 322–323.

[561] Черкасов Н. С. ФРГ: «Спористориков» продолжается?//Новаяи новейшая история. 1990. № 1; Die Gegenwart der Vergangenheit. Der «Historikerstreit» und die deutsche Geschichtspolitik. Wiesbaden, 2008; Singuläres Auschwitz? Ernst Nolte, Jürgen Habermas und 25 Jahre «Historikerstreit». Banzkow, 2011.

[562] Bayernkurier. 29.11.1986; Die Zeit. 07.10.1988.

[563] Filbinger — eine deutsche Karriere. Springe, 2006.

[564] Цит. по: Klönne A. Zurück zur Nation? Kontroversen zu deutschen Fragen. Köln, 1984. S. 40.

[565] Die Welt. 14.09.1982.

[566] Die Politische Meinung. 1983. H. 209. S. 17.

[567] Frankfurter Allgemeine Zeitung. 25.04.1986.

[568] Die Welt. 22.05.1989.

[569] Lübbe H. Zwischen Trend und Tradition. Überfordert uns die Gegenwart? Zürich, 1981. S. 86.

[570] Цит. по: Klönne A. Zurück zur Nation? Risiken der Suche nach deutscher Identität// Gewerkschaftliche Monatshefte. 1986. H. 1. S. 10.

[571] Mommsen H. Suche nach der «verlorenen Geschichte» // Merkur. 1986. H. 9/10. S. 872.

[572] Die Zeit. 21.11.1986.

[573] Schieder W. Faschismus als Vergangenheit. Streit der Historiker in Italien und Deutschland // Der historische Ort des Nationalsozialismus. Annäherungen. Frankfurt а. M. 1990. S. 142.

[574] Steinbach P. Der Historikerstreit // Täter — Opfer — Folgen. Der Holocaust in Geschichte und Gegenwart. Bonn, 1995. S. 106.

[575] Broszat M., Friedländer S. Um die «Historisierung des Nationalsozialismus». Ein Briefwechsel // Vierteljahrshefte für Zeitgeschichte. 1988. H. 2. S. 340.

[576] Die Zeit. 15.02.1985.

[577] Kielmannsegg P. Nach der Katastrophe. Eine Geschichte des geteilten Deutschland. Berlin, 2000. S. 358.

[578] Die Zeit. 18.01.1985.

[579] Vorwärts. 04.05.1985.

[580] Бёлль Г. Собрание сочинений. В 5 т. T. 5. М., 1996. С. 662.

[581] Frankfurter Rundschau. 24.12.1984.

[582] Frankfurter Allgemeine Zeitung. 25.04.1985; 29.04.1985.

[583] Bayernkurier. 02.02.1985.

[584] Цит. по: Moller S. Die Entkonkretisierung der NS-Herrschaft in der Ära Kohl. Hannover, 1998. S. 23.