Жестокая память. Нацистский рейх в восприятии немцев второй половины XX и начала XXI века: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Байер, обладавший «чутким слухом, внимательным взглядом и хорошей памятью», свидетельствует: «Тема Сталинграда никогда не оставляла меня — и вчера, и сегодня. Она определила и перевернула мою жизнь»[645]. Со страниц его исповедальных воспоминаний предстает картина мучительных передвижений 76-й дивизии, теснимой войсками Красной армии: Большенабатовский, Вертячий, Котлубань, Большая Россошка, Гумрак, Питомник, хлебозавод, тракторный завод…

В воспоминаниях Байера мы читаем о мыслях и поступках людей, которые находились в пограничной ситуации между жизнью и смертью, порождавшей страх физического небытия, апатию, глухое недовольство системой, смутное предвидение неизбежного краха нацистского режима. В его памяти — каждодневная гибель однополчан, голод, болезни, вши, ощущение нараставшей безнадежности положения войск, брошенных командованием. В «котле» действовала полевая жандармерия, не переставали работать военные трибуналы, вынесшие, по официальным данным, 364 смертных приговора. Байер считает эту цифру сильно заниженной[646]. В книгах, изданных в ФРГ, не говорится о массовом завшивлении солдат, а между тем убежден Байер: тот, кто не упоминает о вшах, «не имеет права писать о Сталинграде»[647].

10 января 1943 г. Байер был тяжело ранен и на следующий день эвакуирован с аэродрома Питомник — с последнего аэродрома, способного принять самолеты люфтваффе. Следы двух предыдущих самолетов с ранеными так и не были обнаружены… Дальше — лазареты в Люблине и Варшаве, отпуск на родину, военные действия во Франции.

Байер — впервые в ФРГ! — рассматривает германскую историографию битвы на Волге с позиции «участника боев в Сталинграде, всю жизнь несущего на себе груз выстраданного прошлого, в котором он участвовал и которое он пережил». Он в полной мере ощущает, что на нем «в равной мере лежит ответственность как за историю, так и за образ истории»[648]. Ученый именует бóльшую часть западногерманских работ о Сталинграде «оправдывающей литературой», «комбинацией недостоверных сведений, иллюзий и фактов». Авторы публикаций подобного рода лишь «прикрываются именем исторической науки», нередко прямо повторяя «ложь, сфабрикованную министерством пропаганды», воспроизводя тезисы «приказной публицистики Третьего рейха»[649]. Что же касается «сконструированных мемуаров» гитлеровских военачальников, то в них совершенно игнорируются, подчеркивал Байер, действия и мысли «тех, кто были внизу», тех, кто стал «жертвами стратегических планов»[650].

В книге Байера анализируется монография о Сталинградской битве, выпущенная в 1974 г. сотрудником Ведомства военно-исторических исследований Манфредом Керигом[651]. На фоне других изданий книга Керига представляется достаточно объективной, но автор базировался преимущественно на тщательно-педантичном использовании так называемых журналов военных действий (Kriegstagebücher), составленных высшими офицерами 6-й армии и хранящихся в фондах Военно-исторического архива ФРГ.

Реакция Байера на односторонние методы использования указанных источников являлась крайне резкой. «Все это были, — подчеркивал он, — доклады, которые одни “начальники” передавали по радио в Германию для сведения других “начальников”, — и ничего больше… То, что действительно происходило “внизу, где жизнь была конкретна”, не находило никакого отражения в приказах командования»[652]. Для Байера, пережившего битву на Волге как главное событие своей жизни, односторонность подхода Керига была абсолютно неприемлема. «А где же человек?», — вопрошал философ. В стороне оставались рядовые солдаты, «жертвы планов и конструкций, то самое фронтовое быдло»[653].

Освещение катастрофы вермахта с точки зрения простых солдат должно стать, по глубокому убеждению ученого, непременным условием «гуманистической трактовки исторических событий»[654]. Выводы Байера гласят: «Подлинный смысл событий в Сталинграде можно постигнуть только на основе того, что происходило “внизу”»; «История, заново формирующая человека и изменяющая его мировоззрение, может быть воспроизведена в нашем столетии, как это предвидел Гегель, только через знание (Wissen), основанное не на сухом повествовании, но на чувственном восприятии (Empfinden)»[655]. Эти установки были не исследовательской конструкцией, но выстраданным опытом.

К числу несомненных заслуг Вильгельма Раймунда Байера принадлежит то, что он, продолжая традицию Лоренцо Валлы, раскрыл реальный характер широко распространенного корпуса (в ФРГ и за ее пределами) фальсифицированных текстов о Сталинграде. Байер был первым, кто усомнился в подлинности «последних писем» и осуществил их квалифицированный источниковедческий и археографический анализ. Ученого насторожили «театральность» писем, их «хвастливый, заносчивый» тон, темы, которые «никак не затрагивали простых солдат»[656].

Авторами текстов, свидетельствовал Байер, могли быть люди, которые «находились в совсем ином мире»[657]. Его заключение было категоричным: «последние письма» представляют собой «топорно сработанную» мистификацию — едва ли не по рецептам пресловутого Конрада Куяу — известного в ФРГ поставщика фальшивок (в том числе подложных «дневников Гитлера», публикация которых вызвала скандал)[658].

Советская историография, отмечал Байер, «по праву рассматривает 19 ноября как переломный день, как памятный день Сталинградской битвы». Байер писал, что из всех авторов о Сталинграде, наиболее близок ему Василий Гроссман, который «был свидетелем сражения с самого близкого расстояния». Наверное, Байер является единственным немецким автором, который ссылается на сборник сталинградских репортажей Гроссмана, немецкий перевод которых был опубликован в 1946 г. в Москве.

Что притягивало Байера во фронтовых очерках Гроссмана? Не только «поэтический язык», но умение — вслед за Львом Толстым — дать убедительный коллективный портрет простого русского солдата — скромного, стойкого и самоотверженного. Героем писателя становится «простой мужик, пехотинец». Это характерно, в первую очередь, для напечатанного в «Красной звезде» и в «Правде» очерка «Направление главного удара» о людях 308-й сибирской дивизии полковника Леонида Гуртьева (противостоявшей в районе Тракторного завода 76-й дивизии вермахта).

В книге Байера содержится высокая оценка романа Гроссмана «Жизнь и судьба». Во фронтовых репортажах Гроссмана обстановка в стане врага дана как бы сквозь прорезь прицела — с преобладающими чувствами ненависти и справедливой мести. В творчестве «позднего» Гроссмана к неповторимой четкости зрения добавилось глубинное постижение всемирно-исторического смысла Сталинграда, в том числе для будущего Германии и немцев: «Но имелись особые изменения, начавшиеся в головах и душах немецких людей, окованных, зачарованных бесчеловечностью национального государства; они касались не только почвы, но и подпочвы человеческой жизни, и именно поэтому люди не понимали и не замечали их. Этот процесс ощутить было так же трудно, как трудно ощутить работу времени. В мучениях голода, в ночных страхах, в ощущении надвигающейся беды медленно и постепенно началось высвобождение свободы в человеке, то есть очеловечивание людей, победа жизни над нежизнью… Кто из гибнущих и обреченных мог понять, что это были первые часы очеловечивания жизни многих десятков миллионов немцев после десятилетия тотальной бесчеловечности!»[659].

Результат анализа долговременных изменений травматической памяти немецких солдат совпадает у Байера с вышеприведенными выводами Гроссмана. «Мы не часто спрашивали в Сталинграде о смысле событий, — свидетельствует ученый, — мы не часто думали об этом. Все это пришло позднее». Но он убежден: пребывание в котле «сформировало нас и наше мировоззрение», «определило нашу жизнь, перевернуло ее». И далее: тот, кто был там, «стал другим человеком». Сталинград явился «поворотом в судьбе тех, кто прежде не хотел ни слышать, ни видеть, ни думать». В людях пробуждалось человеческое начало: «И у тех, кто послушно участвовал в преступных акциях, потому что они должны были участвовать, возникала мысль: а не является ли ошибкой этот общественный порядок, если им порождено все происходящее?»[660]. «Победа жизни над нежизныо»… «Для простых солдат, для “фронтового быдла”, для тех, кто молчал, маршируя во тьме, Сталинград означает неотступное требование мира» — таково глубокое убеждение философа. Существовал только один путь — «путь безусловного отказа от войны, от агрессии, от захвата чужих земель… Это была наша цель, даже тогда, когда мысль о ней скрывалась от самих себя. Но мысль возникала вновь и вновь»[661].

Германская литература о Сталинграде может составить немалую по размерам библиотеку. Но труд Байера, для которого характерен неповторимый ракурс видения и постижения всемирно-исторического события, занимает в этой библиотеке особое, отдельное место. Вольфрам Ветте позднее констатировал: в 1980-е гг. подспудно зрело понимание того, что «история простых солдат Второй мировой войны до сих пор остается terra incognita. Солдат существует, как правило, анонимно — в списке потерь или в информации о численном составе войск»[662]. Книга Байера появилась именно тогда, когда в историографии ФРГ начался энергичный поиск новых научных подходов к освещению хода и уроков Второй мировой войны. По выражению Герда Юбершера, «была распахнута дверь для осознанного рассмотрения опыта и переживаний простых солдат», и «повседневная жизнь маленького человека на войне стала предметом исследований и публикаций»[663].

Серьезным дополнением к трудам профессиональных историков стал отчет берлинского публициста Пауля Коля, прошедшего с записной книжкой и магнитофоном по следам бывшего «оперативного пространства» группы германских армий Центр (Белоруссия, Смоленская, Тверская, Московская области). В его книге «Война германского вермахта и полиции в 1941–1944 гг.» собраны свидетельства очевидцев и жертв злодеяний оккупационного режима: «Если молчат преступники, пусть заговорят жертвы»[664].

Коль, соединивший хватку репортера с даром исследователя, рассказывал мне, как и почему он решил поведать о злодеяниях немецкой армии на советской территории. «Мой отец, — вспоминал Коль, — служил в вермахте, не был нацистом, но и не выступал против нацистов. Он и его братья упорно молчали о том, что они делали на Восточном фронте. Или повторяли: “Мы только выполняли приказы”. Когда я готовил радиопередачу о преступлениях вермахта, то беседовал с тридцатью бывшими солдатами, и только трое признали, что участвовали в преступлениях и сожалели о содеянном. Десятки немецких издательств отказались печатать мою книгу о злодеяниях группы армий Центр. Мы пережили огненные смерчи во время бомбежек Гамбурга и Бремена или, по крайней мере, слышали о них. Но кто хоть одним словом упомянет русские разбомбленные города и уничтоженные деревни? Мы знаем постыдно мало о том, что там происходило. На пути нашим чувствам и восприятию мы возвели некое подобие железного занавеса».

Существенный вклад в новое прочтение событий, развернувшихся после 22 июня 1941 г., внесли ученые, представлявшие Ведомство военно-исторических исследований. В 1983 г. вышел в свет четвертый том коллективного труда, посвященный подготовке и начальному этапу германской агрессии против Советского Союза. И хотя в томе содержались определенные уступки консервативным идеологам (один из авторов тома признавал, что «при оценке плана “Барбаросса” выявились противоположные точки зрения»), общий вывод был однозначным: война против СССР явилась «тщательно спланированной войной на уничтожение», противоречащей «общепринятым нормам и обычаям ведения военных действий». Эта война, говорилось в томе, стала для Гитлера «более необходимой, чем война на Западе, и обрела значение, которое оттеснило на задний план всякие моральные сомнения». «О превентивном ударе Красной армии, — особо подчеркивали авторы, — речь не шла. Данные оценки обстановки противника и намерений Сталина неоднократно подтверждали как Гитлеру, так и планирующим военным инстанциям, что наступления Красной армии пока опасаться не следует»[665].

На основании тщательного анализа разнообразных источников военные историки утверждали: несмотря на первоначальные успехи вермахта, уже к концу лета 1941 г. стало ясно, что цели, определенные планом «Барбаросса», не достигнуты, а боевая мощь советских вооруженных сил не сломлена. Вопреки допущенным советской политической и военной элитой грубым ошибкам, ценой упорного сопротивления народа и гигантских жертв СССР смог «обеспечить крах оперативно-стратегических и экономических планов германского командования, полностью разрушил иллюзии Гитлера, связанные с тем, что он сможет еще раз вести войну на одном фронте… Это, несмотря на дальнейшие частичные успехи войск и подъем военного производства, по существу, и решило судьбу Германии»[666]. В томе содержалась решительная критика пущенных в ход генералами вермахта версий о том, что только Гитлер, будучи дилетантом в военного деле, единолично повинен в поражениях рейха.

Вольфрам Ветте, один из авторов многотомника, убедительно показал, что тезис о «превентивной войне вермахта» был неотъемлемой составной частью «пропагандистского музыкального сопровождения» германской агрессии против СССР. Ветте опубликовал архивные документы, из которых явствовало: 21 февраля 1941 г., когда подготовка к нападению шла уже полным ходом, командование вермахта издало директиву о том, что «прикрытие операции “Барбаросса” является важнейшей задачей военной пропаганды». В обращении Гитлера, прочитанном по радио в ночь с 21 на 22 июня, было сказано, что причиной нападения будто бы является «военная угроза со стороны Советского Союза»[667].

В ходе «спора историков» вновь была выдвинута версия о «превентивном» характере нападения фашистской Германии на СССР. По уверению сотрудника Ведомства военно-исторических исследований Иоахима Хоффмана, летом 1941 г. Гитлер «имел последнюю возможность упредить другого агрессора», а публицист Гюнтер Гилессен утверждал: гипотеза о «нападении Сталина на Гитлера» будто бы становится «все более убедительной»[668].

Критика установок Хоффмана и Гилессена была аргументированной и повсеместной. Однако весной 1989 г. в ФРГ, а затем и в других странах Запада была опубликована под псевдонимом «Виктор Суворов» рассчитанная на массового читателя, запрограмированная на сенсацию и эпатаж книга «Ледокол». Произведение Суворова обладало внешними (только внешними!) признаками труда, основанного на документах, на ее страницах не без литературного мастерства имитируется процесс переосмысления прошлого.

Тезисы автора предельно просты: Вторая мировая война стала результатом дьявольского замысла Сталина, который — «главный ее виновник и главный зачинщик» — сначала «создал Гитлера», а затем «первым начал мобилизацию, сосредоточение и оперативное развертывание», «первым потянулся к пистолету». Что же касается Гитлера, то он «имел неосторожность поверить Сталину», «к войне против Советского Союза не готовился», а германская армия «к серьезной войне была катастрофически не готова»[669]. Любое из этих утверждений идет вразрез с общепринятыми выводами мировой исторической науки, и доказать это предельно просто: достаточно раскрыть общедоступные издания — «Военный дневник» генерал-полковника Гальдера или материалы Нюрнбергского процесса.

Ожидаемой сенсации в ФРГ не произошло. Ученые обратили внимание на почти дословное совпадение аргументов Суворова с тезисами австрийского консервативного идеолога Эрнста Топича, который утверждал, что Вторая мировая война являлась «агрессией Советского Союза против Запада», а «Германия и Япония были всего лишь военными инструментами Кремля»[670]. Бернд Бонвеч писал, что претендующее на документальность сочинение Суворова на деле относится к «вполне определенному жанру литературы, стремящейся снять с Германии ответственность за агрессивную войну». В политике Сталина накануне 22 июня многое, отмечал Бонвеч, «заслуживает критики и резких нападок», но мнимый план нападения СССР на Германию «не принадлежит к списку его прегрешений»[671]. Бернд Вегнер полагал, что проблема «превентивной войны» давно уже «решена в научном отношении» и имеет ныне смысл «политикоидеологического спора»[672]. Герд Юбершер убежден: данную версию, «не имеющую значения для историографии», могут поддержать только «аутсайдеры от науки, “вечно вчерашние”, историки-любители и авторы из правоэкстремистского лагеря», недвусмысленно стремящиеся «избавиться от ответственности за агрессию»[673].

Ганс-Адольф Якобсен указал, что немецкие историки не могут привести ни одного документа в пользу версии о подготовке Сталиным превентивного удара: «Из многочисленных архивных материалов и из личных бесед с генералом Гальдером я вынес убеждение, что Гитлер вовсе не исходил из того, что “русские окажут немцам любезность”, напав на нас первыми. Гитлер с самого начала планировал агрессию… Можно с уверенностью сказать, что серьезные научные исследования по истории Второй мировой войны дают однозначный ответ на вопрос, как следует оценить эту дату — 22 июня 1941 года. Для подавляющего большинства ученых в Германии и за рубежом ясно, что война против Советского Союза отнюдь не была превентивной»[674].

С точки зрения сотрудника Ведомства военно-исторических исследований Юргена Фёрстера, невозможно «оправдать преступления Гитлера преступлениями Сталина». Для интерпретации похода Гитлера на Восток как «превентивной войны» отсутствуют необходимые предпосылки: «невозможно документально доказать, что причиной операции “Барбаросса” было ощущение военной угрозы с советской стороны». Стремясь обнажить корни мифа о превентивной войне, Фёрстер опубликовал обнаруженный им архивный документ — директиву Верховного командования вермахта от 21 июня, предназначенную отделу военной пропаганды, которому предписывалось исходить из того, что «русские наступают, изготовившись к прыжку», и поэтому-де немецкое нападение является «абсолютной военной необходимостью». Именно из этого источника, по мнению ученого, и «ведут свое происхождение все установки о превентивной войне Германии против Советского Союза»[675].

Но почему же в современной России малодостоверные и малооригинальные версии Суворова пользовались успехом? Почему «Ледокол», обвиняющий Сталина и фактически оправдывающий Гитлера, разошелся многомиллионным тиражом? Причины, видимо, состоят в том, что в обстановке глубокого кризиса российского исторического сознания мифы и схемы сталинского и постсталинского времени сравнительно легко замещаются антимифами и антисхемами. Это знак беды, беды сегодняшней, подготовленной в далеком и недалеком прошлом. Может быть, чем круче поворот от официозных версий, тем больше доверия вызывает он?

В 1980-е гг. наметился прорыв в западногерманском массовом сознании: общественность начала открывать для себя и приводить в порядок заброшенные «русские кладбища» — места успокоения советских пленных и остарбайтеров.

…Земля Северный Рейн-Вестфалия, федеральный автобан 68, на полпути между Билефельдом и Падерборном справа по ходу движения не очень заметный указатель «Военное захоронение». Здесь, в малонаселенной местности среди лесной пустоши, рядом с полигоном вермахта, с июля 1941 г. и до 2 апреля 1945 г. находился лагерь советских военнопленных шталаг-326. Близ небольшого селения Штукенброк действовал один из его филиалов, теперь же здесь находится «русское кладбище». Таких скорбных мест в Германии сотни, но слово «Штукенброк» стало не просто известным, а знаменитым, притом в необычном сочетании: «Цветы для Штукенброка». Именно такое название носит общественное движение памяти и примирения.

Готовясь к поездке в Штукенброк, я прочитал, кажется, почти все, что оказалось возможным, об этом лагере военнопленных. На десятках фотографий были воспроизведены памятники и места захоронений. Но ни я, ни сопровождавший меня немецкий друг не могли представить себе масштабов гигантского кладбища, на котором покоятся 65 тысяч наших соотечественников. Где я видел такие поля погребений? Может быть, только в Пискаревском некрополе жертв ленинградской блокады?..

Шталаг-326 был одним из самых страшных лагерей для пленных солдат и офицеров Красной армии. Осенью 1941 г. на соседнюю железнодорожную станцию день за днем прибывали эшелоны с пленными красноармейцами, Из вагонов выбрасывали тела умерших в пути, а живых пешком гнали около 10 км. Больных и раненых пристреливали. Колонну сопровождали конные повозки для погрузки трупов. На территории лагеря, окруженной пулеметными вышками, пленных регистрировали, отбирали для немедленного уничтожения евреев и политруков. Кого-то из пленных оставляли в лагере, других направляли для каторжной работы на шахтах и военных предприятиях близлежащей Рурской области. Через лагерь прошло, согласно эсэсовской статистике, почти 2 млн пленных.

[645] Ibid. S. 19, 59.

[646] Ibid. S. 47.

[647] Ibid. S. 29.

[648] Ibid. S. 59.

[649] Ibid. S. 46, 26, 12, 46, 59.

[650] Ibid. S. 34, 59, 28.

[651] Kehrig M. Stalingrad. Analyse und Dokumentation einer Schlacht. Stuttgart, 1974.

[652] Beyer W. R. Op. cit. S. 26, 28.

[653] Ibid. S. 25, 28.

[654] Ibid. S. 9.

[655] Ibid. S. 17, 12.

[656] Ibid. S. 64–66.

[657] Ibid. S. 64.

[658] Picker G. Der Fall Kujau. Chronik eines Fälschungsskandals. Frankfurt a. M., 1992.

[659] Гроссман В. Жизнь и судьба. М., 1989. С. 550, 551.

[660] Beyer W. R. Op. cit. S. 23.

[661] Ibid. S. 23, 40.

[662] Wette W. Militärgeschichte von unten. Die Perspektive des «kleinen Mannes» // Der Krieg des kleinen Mannes. Eine Militärgeschichte von unten. München, 1992. S. 13.

[663] Ueberschär G. Die Schlacht von Stalingrad in der deutschen Historiographie // Stalingrad. Mythos und Wirklichkeit einer Schlacht. Frankfurt a. M., 1992. S. 201.

[664] Kohl P. Der Krieg der deutschen Wehrmacht und der Polizei 1941–1944. Frankfurt a. M., 1995. S. 56.

[665] Das Deutsche Reich und der Zweite Weltkrieg. Bd. 4. Stuttgart, 1983. S. XIII, XVII.

[666] Ibid. S. XVIII.

[667] Wette W. Die propagandistische Begleitmusik zum deutschen Überfall auf die Sowjetunion am 22. Juni 1941 // «Unternehmen Barbarossa». Der deutsche Überfall auf die Sowjetunion 1941. Paderborn, 1984. S. 112, 118.

[668] Frankfurter Allgemeine Zeitung. 20.08.1986; 16.10.1986.

[669] Суворов В. Ледокол. Кто начал Вторую мировую войну? М., 1992. С. 5, 12, 36, 83, 257, 312, 340.

[670] Topitsch Е. Stalins Krieg. Die sowjetische Langzeitstrategie gegen den Westen als rationale Machtpolitik. Wien, 1985. S. 140, 145.

[671] Bonwetsch B. Was wollte Stalin am 22. Juni 1941? // Blätter für deutsche und internationale Politik. 1989. H. 6. S. 688, 695.

[672] Wegner B. Einführung // Zwei Wege nach Moskau. Vom Hitler-Stalin-Pakt bis zum «Unternehmen Barbarossa». München, 1991. S. XIV.

[673] Ueberschär G. «Rußland ist unser Indien». Das «Unternehmen Barbarossa» als Lebensraumkrieg // Der Mensch gegen den Menschen. Überlegungen und Forschungen zum deutschen Überfall auf die Sowjetunion 1941. Hannover, 1992. S. 66.

[674] Красная звезда. 23.05.1991.

[675] Bartov О. Von unten betrachtet: Überleben. Zusammenhalt und Brutalität an der Ostfront // Zwei Wege nach Moskau. S. 113–114; Förster J. Das nationalsozialistische Herrschaftssystem und der Krieg gegen die Sowjetunion // Erobern und vernichten. Der Krieg gegen die Sowjetunion 1941–1945. Essays. Berlin, 1994. S. 36–37.