Жестокая память. Нацистский рейх в восприятии немцев второй половины XX и начала XXI века: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Харальд Фокке и Уве Раймер, издатели сборника документов о повседневной жизни Третьего рейха, с горечью признавали, что в учебниках «история национал-социализма излагается столь же рутинным образом, как любая другая тема. У школьников возникает впечатление, что нет никакой разницы между кодексом Хаммурапи и законом о предоставлении правительству Гитлера чрезвычайных полномочий». В этих условиях авторы призывали учителей «повлиять на чувства школьников, показать ситуации, в которых они сами могли бы оказаться», познакомить их с «источниками, в которых слово предоставляется маленькому человеку»[698].

Научный совет Фонда Кёрбера провел тщательную подготовку к конкурсу о повседневной жизни немцев в нацистский период. Обращаясь к учителям — потенциальным руководителям проектов, члены научного совета предупреждали их об опасности «упрощений, связанных с сведением нацистской диктатуры к личности Гитлера или представлениями о режиме как монолитной, свободной от противоречий системе». Главное состояло в том, чтобы побудить школьников «за признаками повседневной “нормальной жизни” разглядеть сущность системы», «перебросить мостки между историей и современной жизнью школьников». Организаторы конкурса ориентировали его юных участников не на пересказ событий на общегерманском уровне, но на рассмотрение «образа действий жителей родного города, людей, которые были сторонниками, противниками, попутчиками режима». Вопросы, обращенные к школьникам, были сформулированы следующим образом: «Как выражал себя в сфере повседневности преступный характер режима?»; «Какие правовые нормы были грубо нарушены и почему же столь многие люди активно поддерживали режим или приспосабливались к нему?». И, наконец: «Каким должно быть ваше мировоззрение, какими должны быть ваши действия, направленные на мирное сосуществование людей и народов?»[699].

Едва правление Фонда Кёрбера успело объявить условия конкурса, как «Frankfurter Allgemeine Zeitung» поспешила обвинить его устроителей в попытке «тенденциозного обучения» школьников и подрыва «цельного представления об истории». Поводом было то, что в списке рекомендованной литературы содержались труды историков левой ориентации, которые именовались «материалами агитпропа», «инструментами советской пропаганды»[700]. С протестами против попыток дискредитации конкурса выступили школьные учителя и известные исследователи Лутц Нитхаммер, Кристоф Клессман, Рейнгард Рюруп, Юрген Ройлекке.

Социал-демократический еженедельник «Vorwärts» выразил уверенность, что консервативным силам не удастся «помешать развитию демократического исторического сознания молодежи, необходимому извлечению уроков из прошлого»[701]. Еженедельник немецкой евангелической церкви выражал надежду: «Будем радоваться тому, что существует этот конкурс, дадим ему идти своим естественным путем. Его результаты опровергнут аргументы недобросовестной критики»[702].

Активными поборниками конкурса стали учителя нового поколения, прошедшие через горнило студенческих выступлений 1968 г. Первоначально некоторые педагоги, а также известные историки, входившие в кураторий и научный совет Фонда Кёрбера, сомневались в успехе проекта. Они предполагали, что учащиеся не сумеют справиться с «деликатной» и «рискованной» тематикой.

Через два с половиной десятилетия учитель Харальд Фрайлинг (Кельстербах) вспоминал о начале своей деятельности: «Я родился в 1951 г. и принадлежу к тому поколению учителей, которое находилось под решающим влиянием политики разрядки, осуществлявшейся канцлером Брандтом, и студенческого движения 1968 г. Я уверен в том, что это в значительной степени типично для очень многих учителей (некоторых я знаю лично), которые были ярыми сторонниками конкурса и его целей. Инициатор конкурса федеральный президент Хайнеман относился к тому же политическому течению, что и Вилли Брандт. Было широко известно, что он протестовал против политики канцлера Аденауэра и подал в отставку с поста федерального министра. Начало конкурса относится к тому времени, когда холодная война уже прошла свой зенит. Тогда уже не было дебатов на тему, что для учителя “разрешено” или “оправдано с политической точки зрения”»[703].

Юрген Ройлекке с полным основанием констатировал: «Кёрбер предоставил ученым свободное пространство в определении содержательных рамок конкурса… И хотя историки не были ни подлинными, ни крестными родителями конкурса, они сразу после крестин помогли стать на ноги новорожденному… Вне сомнения, конкурс представлялся экзотической орхидеей в тогдашней германской исторической культуре. Он уходит корнями в почву дискуссий о тенденциях развития исторической науки, об основах и методах преподавания истории… Члены научного жюри не были просто пассажирами, которые вскочили на подножку последнего вагона удалявшегося поезда. Они стали его машинистами»[704].

Какой была мотивация школьников, избравших тему «Повседневная жизнь в период национал-социализма»? Моника Мёллер приняла решение об участии в конкурсе после организованной в школе «антифашистской недели», во время которой проводились экскурсии и кинопросмотры. Но для Моники это мероприятие показалось «чересчур официальным», и она захотела «узнать, что же происходило на самом деле»[705]. Гюнтер Реме из Марбурга так объяснял свой выбор: «В школе мы рассматривали теории фашизма, о национал-социализме говорили только в общем плане. Упоминалось о шести миллионах убитых евреев, и на этом все заканчивалось. Нужно было увидеть лица, скрытые за этими цифрами»[706].

Берт Хоппе, школьник из шахтерского городка Гевельсберг (Рурская область), удостоенный первой премии за свое сочинение, рассказывал, как, проходя через кладбище, он натолкнулся на заброшенные могилы с русскими именами: «Был жаркий летний день 1988 г., когда я, скорее случайно, впервые оказался на лесном кладбище в Гевельсберге… Я увидел два ряда надгробий, увитых плющом. Я полагал, что это могилы немецких солдат, умерших в здешнем госпитале. Но на каменной плите было написано: “Здесь погребены 27 русских военнопленных”. Я был в полном недоумении, ведь я никогда не слышал о русских пленных в Гевельсберге, не говоря уже о том, что они здесь погибли. Но мое потрясение не проходило: на соседнем участке я обнаружил еще 80 могил русских пленных… Начиная с этого дня все мои усилия были направлены на то, чтобы узнать, как и почему здесь оказались русские пленные»[707].

Многих учащихся, решивших участвовать в конкурсе, обуревали сомнения. В письме, адресованном организаторам конкурса двумя 15-летними школьницами, говорилось: «Время для этой темы уже прошло. Война закончилась 35 лет назад, прошлое покрылось густой травой, многие люди уже мертвы… Да и возможна ли конкуренция и стремление занять лучшее места при освещении столь серьезной темы, которая не может оставить нас равнодушными?»[708].

Беседуя о «том времени» с родителями или соседями, работая в городских архивах и городских библиотеках, встречаясь с бывшими узниками концлагерей, школьники ясно ощутили, сколь неполными и фальшивыми были их знания о нацистском режиме. Получалось так, писал о своих прежних представлениях один из участников конкурса, что «в 1933 г. некие коричневые люди появились из космоса, приземлились в Германии и непонятным образом исчезли в 1945 г.»[709].

Школьники работали в местных архивах, изучали локальную прессу, опрашивали очевидцев и участников событий. Но «собрать отдельные камушки и сложить из них мозаичную картину событий»[710](как выразился Карстен Ортман из Бохума) оказалось достаточно трудно. Дело было не только в катастрофической нехватке письменных источников («только могилы как следы событий») или в их заведомой тенденциозности, но прежде всего в том, что свидетели не хотели вспоминать о годах войны.

Передо мной фрагменты двух конкурсных сочинений: «Я спрашивал своих родителей и не встретил понимания. Они не хотели со мной говорить… Они испытывали чувство неловкости, они как-то стыдились вмешательства в их жизнь. Они виноваты в том, что не помешали преступлениям нацистов»; «Мы узнали о том, как граждане ФРГ извлекают (или не извлекают) уроки из прошлого. Это не пыль веков, это живое прошлое, в пределах которого мы еще живем и будем жить»[711].

«Их вариант преодоления прошлого, — сокрушались школьники, — состоит в том, что они вычеркивают эти события из своей жизни» [712] (Хельга Хеккер из Бибераха). Один из участников конкурса писал о мучительных вопросах, которые встали перед ним и которые требовали ясных ответов: «Почему сожжены столь многие документы? Почему боятся вспоминать очевидцы? Против кого была направлена ненависть остарбайтеров, если хозяева непременно утверждают, что их людям жилось не так плохо? Кто лежит в братской могиле, о которой никто уже не знает?»[713].

В рамках тура «Повседневная жизнь при национал-социализме в период Второй мировой войны» около четверти представленных сочинений были посвящены трагической участи советских военнопленных и насильственно угнанных для рабского труда в Германии советских граждан. И это в условиях, когда в «большой исторической науке» замалчивалась позорная страница германского прошлого и даже предпринимались попытки выдать бесчеловечную систему рабского труда чуть ли не за прообраз интегрированной Европы.

В августе 1944 г. в промышленности на территории рейха было занято более 8 млн иностранных рабов. Из оккупированных территорий Советского Союза в Германию было депортировано 2,8 млн гражданских лиц (большей частью молодых женщин), создано более 20 тысяч лагерей для остарбайтеров, только в Берлине — около 300. Формировались лагеря, где содержались русские, белорусские и украинские дети в возрасте от 4 до 15 лет. Официально установленный рацион — полтора литра брюквенной баланды и 300 г хлеба в день. Гибель людей была повсеместной. Для лечения остарбайтеров запрещалось применять какие-либо медикаменты.

«Незнание этих фактов, — отмечали организаторы конкурса, — присуще как школьникам, так и их учителям, равно как и педагогам, излагающим в университетах современную историю. Речь шла о миллионах иностранцев, которых немцы лишали свободы, угнетали и избивали, а в сотнях тысяч случаев убивали. Вплоть до конкурса школьных сочинений об этом знала только небольшая горстка специалистов»[714].

Гимназисты из Виллинген-Швеннингена (Баден-Вюртемберг) были уверены: «Прежде всего мы стремились сохранить память о пленных и остарбайтерах, которые, как и другие группы жертв, постепенно оказались забытыми»[715]. Сестры Анне-Катрин и Надин Сарлетт из гимназии в Гладбеке (Северный Рейн-Вестфалия) были уверены: «Темы, которые долгое время наглухо замалчивались и не были известны общественности, — именно такие темы нужно разрабатывать, вырывать из забвения». И далее — о своем ощущении горькой несправедливости: «Мы хорошо знаем, как нацисты обращались с иностранными рабочими. Тем более постыдно, что их мучители получают пенсии куда выше, чем жертвы»[716].

В текстах конкурсных работ 1982–1983 гг. предельно четко отразилось охватившее школьников смешанное чувство негодования и изумления. «Моя идиллическая родная деревня вдруг стала для меня чужой и страшной»[717], — сокрушался Кристиан Минкус, выпускник школы поселка Йарцт, расположенного в окрестностях Дахау. «До сих пор, — писали ученицы гимназии города Крефельд (Рурская область), — мы не слышали ни единого слова о людях, которые в течение пяти лет в значительной степени определяли лицо нашего города… Забыта судьба более чем десяти миллионов иностранцев, которые во время войны по преимуществу насильно были привезены в Германию»[718]. Еще одно типичное высказывание: «Мы были крайне удивлены, узнав, что наш городок Твист со всех сторон был окружен лагерями военнопленных. Мы стали исследователями почти что забытых событий Второй мировой войны» [719] (совместная работа учеников 9-го класса). Информационный листок поселка Фрицлар в Гессене цитировал премированную конкурсную работу, выполненную учениками 12-го класса: «Это происходило не только в Освенциме, в Берген-Бельзене или в других отдаленных лагерях, но у нас, в наших селах, в соседнем шталаге… Еще живы свидетели, еще живы жертвы»[720].

Определяющим в десятках работ стало чувство милосердия, обращенное к жертвам нацистского режима: «Одетые в рубища, с ногами, обмотанными тряпками, они были вынуждены исполнять тяжкую работу. Некоторые были лишены сил, они падали и умирали… Тот, кто видел, как люди (“недочеловеки” — так называли их нацисты) мертвыми вываливались из вагонов на железнодорожной станции, кто наблюдал, как пленные тащили на тележках трупы своих товарищей, тот, кто издалека следил за тем, как охранники заставляли вконец истощенных людей выполнять норму, — тот не может рассказывать об этом без содрогания»[721].

Анна Мирсва и Биргит Кюль, гимназисты из Марля в Рурской области, писали, основываясь на свидетельствах очевидцев: «Тогдашние жители Рёмерштрассе каждое утро перед началом утренней смены на шахте могли слышать стук деревянных башмаков по замощенной булыжником улице. Русские шли по десять человек в ряд, занимая все пространство улицы». Немцы старшего поколения хорошо запомнили русские слова «раз-два-три», «давай-давай», «миска», «махорка», «хлеб»… В работе приводится выдержка из письма бывшего советского пленного: «Было очень тяжело: голод, болезни, ужасные условия труда, побои. Дважды в неделю — во вторник и в четверг — мы провожали из нашего лагеря колонны больных, уже не способных к труду людей. Они направлялись в лагеря уничтожения. За два года состав нашего лагеря, насчитывавшего около двух тысяч человек, сменился трижды»[722].

Десятиклассники из Бергкамена опубликовали фотографию неизвестного остарбайтера, получившую впоследствии широкое распространение. «Этот снимок, — писали они, — был передан нам фрау С., которая сохранила его и разрешила нам сделать увеличенную копию. Фотография была сделана тайком в кухне крестьянского дома. Перед нами юноша, которому, пожалуй, около 18 лет, он очень серьезен. Его можно пожалеть. На его одежде видна нашивка “OST”. Каждый депортированный из Советского Союза должен был носить этот знак отличия. Он показывает нам свой номер. Фрау С. говорила, что он нередко работал в ее хозяйстве, был очень скромным, симпатичным и интеллигентным молодым человеком. Мы ничего не знаем о его дальнейшей судьбе. Удалось ли ему вернуться на родину или его могила находится на кладбище в Бергкамене?»[723].

Почему юношам и девушкам, родившимся через два десятилетия после окончания войны и выросшим в обстановке сытости и стабильности, запала в душу эта больная тема? Вот к каким взрослым выводам пришел Дирк Румберг во время работы над проектом: «Исследование национал-социализма — это нечто принципиально иное, чем Исследование Тридцатилетней войны. Я должен постоянно придерживаться определенной политической позиции. Политику и историю просто-напросто невозможно отделить друг от друга… Главный вопрос для меня состоит в следующем: что нужно делать, дабы помешать возрождению нацистской системы?»[724]. И совсем не по-детски рассуждала десятиклассница из Хамма Габриэле Райциг: «Существует прямая взаимосвязь между историческим и политическим сознанием. Современное общество не может, по нашему мнению, пренебречь опытом прошлого. Напротив, этот опыт необходимо использовать, сделать достоянием сегодняшнего дня»[725].

«Когда работы начали поступать в жюри, — вспоминал гамбургский педагог профессор Бодо фон Боррис, — их количество и их качество превзошли все наши ожидания… Поражала способность детей проявить симпатию к жертвам нацизма, понять ситуацию, в которой оказались попутчики режима»[726]. Член куратория профессор Клаус фон Бисмарк, бывший офицер вермахта, после войны — руководитель телерадиокомпании WDR, президент Института имени Гёте, вспоминал: «Школьники меняли сложившиеся, в том числе и мои, мнения. Авторы работ были более самостоятельными и более оптимистичными, чем мне представлялось. У них были собственные идеи! Они совсем не думали о том, чтобы тащиться вслед за учителем»[727]. Член жюри конкурса профессор Вольфганг Якобмайер отмечал: «Если мы рассмотрим все это в комплексе: увлеченность школьников проблематикой остарбайтеров, качество представленных сочинений, с одной стороны, и отсутствие интереса к этой теме у историков-профессионалов, с другой, то поймем, что мы имеем дело с историографическим событием, значение которого далеко выходит за пределы конкурса»[728].

Норберт Фрай, говоря о президентском историческом конкурсе, воздал должное «юношескому любопытству — наивному и свободному от предрассудков», позволившему «пробудить коллективную память и высветить “белые пятна”, оставленные “взрослой” исторической наукой»[729]. Оценивая работы школьников, Мартин Брошат указывал на их «исторически значимый отказ от традиционной Heimatgeschichte» (локальной истории), которая была лишена критического подхода, а зачастую носила апологетический характер[730]. «Тот, кто стремится к исследованию конкретной истории, должен читать работы школьников»[731], — в этой оценке Вольфганга Якобмайера нет ни малейшего преувеличения.

Сочинения, представленные на конкурс и находившиеся, казалось бы, в зоне любительского историописания, далекой от магистрального направления исторических изыскании, стали существенным дополнением к корпусу профессиональных исследований, в известной мере — вызовом, обращенным к научному сообществу.

По мнению Рейнгарда Рюрупа, школьные исторические конкурсы стали «частью культурного и научного ландшафта ФРГ», их с полным основанием можно причислить к «традиции демократических движений в Германии». Он подчеркнул, что существует неразрывная взаимосвязь между характерной для конкурсов методикой изучения истории повседневности и «извлечением уроков из забытой, вытесненной из памяти истории»[732].

Только в середине 1980-х гг. профессиональные историки ФРГ обратились к судьбам граждан европейских стран, насильственно угнанных в нацистскую Германию. Этому комплексу нацистских преступлений против человечности посвящены новаторские монографии Вольфганга Якобмайера и Ульриха Герберта[733]. Их исследования тесно связаны с конкурсом школьных исторических работ: первый является членом научного совета конкурса, второму принадлежит заслуга издания сборника, включившего лучшие работы конкурсного тура 1981–1982 гг.

Система нацистского рабского труда — эта, по определению Герберта, «непрерывная цепь нарушений прав человека, жестокостей и подлостей» — была осуждена Нюрнбергским международным трибуналом. «Но эта тема, — подчеркивал автор, — никогда не была в ФРГ предметом открытых дискуссий». В работах по истории диктатуры она «не рассматривалась вовсе или же находилась на далекой периферии исследований». Герберт указывает на то, что за преступное использование рабского труда несут ответственность (что само собой разумеется) не только представители коричневой элиты, но и простые немцы. «Убийство миллионов евреев тщательно скрывалось, преступления против жителей оккупированных регионов происходили далеко, “где-то там, на Востоке”. Но иностранных рабочих нельзя было полностью изолировать, они находились среди немцев, в жилых кварталах, на рабочих местах». Верх в отношении к «остарбайтерам», констатирует ученый, взяли «расовая ненависть к русским и страх перед большевизмом», «дискриминация русских и поляков считалась столь же обычной, как ежедневные картины колонн полуголодных людей, двигавшихся ежедневно на работу по городским улицам»[734]. По оценке еженедельника «Die Zeit», положения монографии Герберта «невозможно ни опровергнуть, ни поставить под вопрос»[735].

Участникам конкурсных туров 1980–1983 гг. сегодня уже далеко за сорок. Только некоторые из них стали профессиональными историками, но все они получили урок гражданского воспитания и, как пишет одна из лауреатов Катя Фауссер (Мюнстер), «сохранили в своей жизни заряд конкурса, сберегли незаурядный интерес к социальным проблемам, к способам их решения»[736].

[698] Focke H., Reimer U. Alltag unterm Hakenkreuz. Bd. 1. Wie die Nazis das Leben der Deutschen veränderten. Ein aufklärendes Lesebuch. Reinbek, 1979. S. 9-10.

[699] Alltag im Nationalsozialismus 1933bis 1939.Jahrbuchzum Schülerwettbewerb Deutsche Geschichte um den Preis des Bundespräsidenten. Braunschweig, 1982. S. 7, 299–300, 303–304, 312.

[700] Frankfurter Allgemeine Zeitung. 16.10.1980.

[701] Vorwärts. 4.12.1980.

[702] Deutsches Allgemeines Sonntagsblatt. 2.11.1980.

[703] Архив автора. Из письма X. Фрайлинга от 08.01.2006.

[704] Spuren suchen. 1993. Hamburg, 1993. S. 61–62.

[705] Nazis und Nachbarn. Schüler erforschen den Alltag im Nationalsozialismus. Reinbek, 1982. S. 286.

[706] Ibid. S. 290.

[707] Hoppe B. Verdrängte Geschichte. Fremdarbeiter in Gevelsberg 1940–1947. Gevelsberg, 1991. S. 6–7.

[708] Alltag im Nationalsozialismus 1933 bis 1939. Jahrbuch zum Schülerwettbewerb Deutsche Geschichte um den Preis des Bundespräsidenten. S. 11.

[709] Erziehung nach Auschwitz. Pfaffenweiler, 1989. S. 103.

[710] Körber-Archiv. SDG. 1983–0839. S. 2.

[711] Lehrke G. Gedenkstätten für Opfer des Nationalsozialismus. Frankfurt a. M., 1988. S. 220–221, 262.

[712] Körber-Archiv. SDG. 1983–0221. S. 18.

[713] Körber-Archiv. SDG. 1983–0973. S. 18.

[714] Ausländische Kriegsgefangene und Zwangsarbeiter in Deutschland // Die Kriegsjahrein Deutschland 1939 bis 1945. Ergebnisseund Anregungen aus dem Schülerwettbewerb Deutsche Geschichte um den Preis des Bundespräsidenten 1982/83. Hamburg, 1985. S. 71.

[715] Körber-Archiv. SDG. 1993–0349. S. 6.

[716] Körber-Archiv. SDG. 1997–0373. S. 2, 42.

[717] Körber-Archiv. SDG. 1983–0086. S. 25.

[718] Körber-Archiv. SDG. 1983–0428. S. 2.

[719] Körber-Archiv. SDG. 8383–0425. S. 1.

[720] Hessische Niedersächsische Allgemeine. 04.11.1984.

[721] Körber-Archiv. SDG. 8383–0425. S. 17–18.

[722] Körber-Archiv. SDG. 1983–0392. S. 12–13.

[723] Körber-Archiv. SDG. 1983–0303. S. 24–25.

[724] Wir haben haarsträubende Sachen erfahren // Nazis und Nachbarn. S. 285–287, 302–304.

[725] Цит по: Hoffmann A. Schülerforschung zum «Arbeitseinsatz» sowjetischer Kriegsgefangener im Dritten Reich. Münster, 1998.

[726] Borries B. von. Ein Übungsfeld für Selbstprobung und Geschichtserkundung // Geschichte, wie sie nicht im Schulbuch steht. Rehburg-Loccum, 1991. S. 63.

[727] Spuren suchen spezial. S. 29.

[728] Jacobmeyer W. Ausländische Kriegsgefangene und Fremdarbeiter // Geschichte, wie sie nicht im Schulbuch steht. S. 75.

[729] Die Kriegsjahre in Deutschland 1939 bis 1945. Ergebnisse und Anregungen aus dem Schülerwettbewerb Deutsche Geschichte um den Preis des Bundespräsidenten 1982/83. S. 48, 63.

[730] 10 Jahre Schülerwettbewerb Deutsche Geschichte um den Preis des Bundespräsidenten. Entwicklungen. Erfahrungen. Bibliographie. Hamburg, 1983. S. 31.

[731] Hilfe für Verfolgte in der NS-Zeit. Jugendliche forschen vor Ort. Hamburg, 2002. S. 156.

[732] Spuren suchen. 1993. S. 57, 59.

[733] Jacobmeyer W. Vom Zwangsarbeiter zum heimatlosen Ausländer. Die Displaced Persons in Deutschland. Göttingen, 1985; Herbert U. Fremdarbeiter. Politik und Praxis des «Ausländer-Einsatzes» in der Kriegswirtschaft des Dritten Reiches. Bonn, 1986.

[734] Herbert U. Op. cit. S. 11, 356, 358.

[735] Die Zeit. 16.05.1986.

[736] Spuren suchen spezial. S. 34.