— Мамка пряником, папанька кнутом. Одно время я очень матерился.
— У вас были друзья?
— Полгорода. Но, в сущности, я, как и ты, был белой вороной. В любом обществе умудрялся нарваться. Наверное, я был слишком дерзким.
— А сейчас есть близкие друзья?
— Нет. Близких нет. Разве что Кир… Но он не из детства. Очень много знакомых. Среди них есть довольно хорошие. Но это всё не дружба.
— Кир?
— Да, Кирилл Бургасов. Я тебе о нём говорил. Он очень хороший следователь и надёжный товарищ. Мы с ним видимся без малого каждый день. В браке семь лет. И никто не помышляет о разводе.
Мила улыбнулась.
— Я приехал сюда после московской школы, а он совсем зелёным пришёл с улицы Венёва.
— Московской школы?
— Ага. Московской высшей школы милиции МВД СССР.
— Значит, вы мент? А я думала юрист.
— Да тут то же, что с сумасшедшим моржом. Я ментовской юрист.
— А у вас в детстве были домашние питомцы?
— Не было. Родители не разрешали. И я думаю, я был бы плохим хозяином в то время. Но ты не подумай ничего такого… Я люблю животных. У меня даже был лохматый друг — соседский пёс. Если бы ты знала, как мы с ним дружили! Увы, век их короток.
На губах мужчины заиграла улыбка, и Мила как будто заразилась ею.
— А я так мечтала о собаке! Бредила. А вместо собаки получила плюшевого медведя. Представляете моё разочарование?
— О, да!
— Когда вы обзавелись вот этим чудом? — Она провела рукой по его боку.
— Ты про мышцы, что ли? — Она кивнула. — Хочешь спросить, качал ли я их?
— У вас спина, как капюшон у кобры.
Он усмехнулся:
— Обалдеть. Разве я похож на качка? Я был длинный, как каланча, худой, а плечи выступали, как плечики для одежды. Одежда так и болталась, как на вешалке. Я привык и перестал это замечать. Неужели что-то поменялось с тех пор?
— Вы цену себе набиваете, да?
— Ну, разумеется, — ответил озорной мальчишка. — Наверное, мои занятия по самообороне и рукопашному бою виноваты. И возраст. Вот как-то само незаметно и наросло.
Он вспомнил, как они с Кириллом «закрывали» некоторые дела в девяностые годы, как было тошно, как хотелось напиться до дурноты и вырыгать вместе с рвотой хотя бы часть той дряни, что сидела внутри. Тогда они с Кирюхой прикрывали задницы, утирали кровавые сопли друг другу. И именно тогда укреплялись его мышцы, формируя все те рельефы, которые можно безмятежно или восхищённо наблюдать теперь. Зачем ей это знать? Зачем знать, как в самом начале деятельной работы он был похож на ощеренного загнанного волка, который, сдирая в кровь когти и зубы, карабкается по отвесной скале с малюсенькими выступами? Зачем знать, сколько неимоверных сил потребовалось, чтобы преодолеть неподдающуюся стену? А ведь можно было сорваться или добровольно бросить это бестолковое занятие. Но он заставлял себя двигаться изо всех сил, руководствуясь неведомым никому долгом. Знала бы она, сколько было проиграно беспроигрышных битв, на которые тратилось время, силы, ресурсы! Видела бы она измождённую, исполосованную, перепачканную, дрожащую совесть, забитую в тёмный угол сознания. Как их спасали тогда товарищеские кулаки, ходившие по торсу! Истерзанный, уставший Лашин удивлялся, откуда у его молодых борзых следаков бойцовские следы на лицах. В день, когда он увидел рассечённую бургасовскую бровь и разбитую палашовскую губу одновременно, он поинтересовался, в чём дело.
— Да мы это по мордам друг другу ездим! МЫ! — выплеснулся Кирилл.
— Напряжение снимаем, — пояснил Евгений.
— И что, помогает?
— Да. Полегче маленько. Помогает хоть немного почувствовать себя человеком.