Кровь рекою льём да поклоны бьём,
И кричим, что платим полной мерой
За виток петли да за клок земли
И за совесть, и за страх.
И живёт народ, господа и сброд,
Чернь и боги, палачи и жертвы
На одной земле, да в одной петле,
Да с российскою душой.
«Не везёт с музыкой», — подумал Палашов. Песня грустная, но, если бы попалась весёлая, было бы ещё хуже. Он уставился на дорогу, скрывая сам от себя, что от смысла песни у него выворачивается нутро. Хотя музыка, она на то и музыка, чтобы выворачивать. Под конец песни он решился мельком взглянуть на Милу. Но что это? На её щеке блеснула начертанная слезой полоска. «Вот чёрт! Да она плачет!» Он скоропалительно вытащил кассету и даже отшвырнул её куда-то на заднее сиденье, как будто она жгла ему пальцы. На этот раз, кажется, Мила переоценила свои возможности. Да ещё эта песня!
— Прости, прости, прости! — он затряс головой, не отрывая глаз от дороги. — Идиот! — выругался сам на себя. О чём он только думал? Какая музыка?
Мила отвернулась к окну и молчала.
— Мила, посмотри на меня, — мягко попросил он. — Ты же знаешь, я этого не хотел. — Или хотел? Да нет, конечно, не хотел.
— Можно, я не буду этого делать? — едва слышно, дрожащим голосом спросила она.
Ему ужасно захотелось прижать её к груди, даже грудь зачесалась. Он припарковал машину к обочине и повернулся к девушке.
— Повернись, — спокойно попросил он.
— Зачем? Я и так знаю, что вы собираетесь делать, — чуть громче произнесла она.
Он усмехнулся.
— И что же?
— Пожалеть меня.
— Нет. — Получилось довольно резко.
От удивления девушка повернулась. И наткнулась на два пронзительных серых глаза. Он протянул вперёд руку и быстрым движением, чтобы она не успела уклониться, стёр сырость со щеки. По их лицам одновременно пробежала судорога боли.
— Посочувствовать… — выдавил он из задушенного эмоциями горла.
Мила блеснула на него зелёными глазами и снова отвернулась к окну. Палашов глубоко вздохнул и тронул машину с места. Немного помолчав, он заговорил с ней, глядя на дорогу и зная, что она тоже на него не смотрит:
— Знаешь, я уже много раз сталкивался со смертью. Не могу сказать, что испытывает умерший после неё. Но ручаюсь, что умереть легче, чем жить. Умереть — это — раз! — и тебя нет. А жить — вот настоящее мучение. Может, нам стоит взглянуть на мёртвых, как на счастливчиков, и отбросить эгоизм. Мы ревём, потому что потеряли. Нам жаль самих себя. Жалко покидать этот, какой-никакой, но уже знакомый и привычный мир. Неизвестность нас пугает, а не то, что умирать больно или ужасно.
Он почувствовал — Мила опять на него смотрит и внимательно слушает.
— Вот скажи, что плохого для человека в том, что он умер? Пожалеть можно только о том, что чего-то не успел в этой жизни, да о том, что больше, может быть, не увидишь, а может, и увидишь — кто знает? — красоту мирозданья. Вряд ли кто-то будет жалеть о том, что теперь не будет падать лицом в лужу, что об него не будут вытирать ноги, что ему не придётся что-то кому-то доказывать, тому, кто и не стоит вообще того. Кто пожалеет, что не будет больше испытывать на себе этот ад под названием «жизнь»? Что больше не будет мучительно больно и стыдно? Стыдно за то, что привыкаешь причинять боль другим? Да я бы с радостью уже сдох самой собачьей смертью раз тридцать, только чтобы не видеть той грязи, той мути, того чёртового свинства, которое творит гордое животное, а на самом деле самая низменная и грязная тварь, которая зовётся человеком. Но меня, как ту собаку, сейчас расскажу какую, смерть не берёт. Ну, хорошо. Даже если после смерти мы попадём в ад, даже если мы не будем чувствовать ни удовольствий, ни наслаждений, что такого узнаем мы там, какую ещё бо́льшую боль, чем мы познали на земле? Самое трудное, Милка, по-моему, это оставаться живым и в полном рассудке, и с совестью, которую ничем не заткнуть. И в одиночестве, которое не заглушить никаким весельем и вином. Так что не жалей Ваню Себрова. Ещё неизвестно, кому тут больше повезло. Да если бы я мог, я бы с радостью отдал жизнь Ване. Или кому-то ещё вроде него.
— Я бы тоже, — тихо сказала Мила.
— Их так много, кому можно было бы отдать. Но сука-жизнь устроена по-другому. И ничего не остаётся, кроме как изолировать тех, кто отбирает чужие бесценные жизни. Жизни тех, кто важнее и нужнее меня. Поэтому мне плевать на собственную внешность и здоровье. И мне совершенно не жаль умереть, если уцелеет человек чище и нужнее, который сможет что-то противопоставить тому аду, в котором мы живём.
Палашов бросил взгляд на Милу. Глаза их встретились и тут же разбежались, оставляя туманный след в душах.
— Я никогда не думала так об этом.