— Он был со мной из-за неё.
— Он пришёл туда из-за неё, но был с тобой из-за тебя. Я не сомневаюсь, что у Олеси есть на что посмотреть, но ты… Ты себя недооцениваешь. Может, моё мнение для тебя ничего не значит…
— Временами мне хочется быть красивой. А временами мне хочется просто быть.
Он сглотнул, представляя себя с ней. Он заперся бы на целую вечность, чтобы сполна ею насладиться. Он бы измучил её, себя и с радостью умер бы у неё на груди, не желая больше ничего. Да, определённо он опасен для неё.
— Я опасен для тебя, — признался он тихо.
— Но вы же уже доказали мне, что это не так.
— Я просто держу данное слово. Но я могу прямо сейчас доказать, что это так. Притом с удовольствием. Доказать?
Мила побледнела.
— Я совсем перестал шутить — это плохой знак.
— Не старайтесь меня запугать. Я же знаю, мне нечего вас бояться.
— Тогда зачем спрашиваешь, храбрый заяц? — Зачем он с ней так откровенно? — Я стараюсь тебя не пугать, но мне очень трудно. Не преувеличивай мои возможности.
Пассажирка и водитель надолго замолчали, застряв каждый в своих размышлениях и переживаниях. Первая вдруг заговорила Мила:
— И всё же… что вы думаете о… — она проглотила комок в горле, — смерти Вани?
Палашов нахмурился и поёрзал на сиденье.
— Встреча с ним… в патологоанатомическом отделении… скорее это встреча с его телом… в общем, она меня возмутила. Вернее, меня возмутило, что с ним это случилось. Знаешь, как распятие Христа. Мои родители не были набожными людьми, хотя, кажется, мать иногда в тайне молилась. И когда я узнал в сознательном возрасте всю эту гнусную историю о распятии, она меня нехило возмутила. Когда увидел мёртвого Ваньку, у меня было такое же ощущение, что мне плюнули в душу. Конечно, я ко многому привык… Но мне до сих пор мучительно больно, если случается подобное с детьми. Любит он, Господь, своих лучших детей поскорее прибирать обратно.
Палашов вздохнул и покосился на Милу. Щёки были мокрыми. «Она как будто специально растравливает свою рану. Травит, мучает себя». И он снова быстро заговорил:
— А встреча с тобой меня ошеломила. Ты похожа на ангела со сломанными крыльями. Говорят: хуже войны и смерти ничего нет. О смерти: скорее непоправимее ничего нет. А вот война действительно ужасна… Преступление против любви и жизни. И, как ни странно, каждый день — это бой, это война. Война с самим собой, с ленью, с дурными привычками, со злом внутри себя и снаружи, с обстоятельствами, с несправедливостью и попустительством со всех сторон, с халатностью и некомпетентностью, с равнодушием. Этот список можно очень долго продолжать. И эта война за любовь и жизнь. Без любви — не жизнь. Без войны — не жизнь и не любовь. Дерись давай! Ты поняла меня? Сражайся!
Он оторвался от спокойной дороги и непродолжительно посмотрел на неё. Она тёрла и мяла правой рукой лоб.
— Увы, даром не даётся ничего. Наши маленькие победы — наше богатство. Настоящее богатство. Материальное богатство — это что? Это умение примагнитить денежки из карманов других себе. Если человек талантлив, добился всего сам и его деньжата по большому счёту в обороте — мой ему поклон. Если же он живёт непомерно и бессмысленно роскошной жизнью — моё ему кило презренья, тем более, если деньги сколочены на глупости или слабости других. На тех же войнах, но не с собой, а другими. На наркотиках, алкоголе. Богатство — это не для меня. Если появится излишек, я его тут же отдам нуждающимся. Я не могу хапать, не думая о других. Нам, следователям, Бог велел быть бескорыстными и довольствоваться малым. Иначе — греться на нары. Эта работа не для алчных. Да и чем, собственно, мы будем лучше тех, кому выносим обвинительные заключения? А, вообще, настоящее богатство — это богатство души. Его уж не отнять, не пересыпать из кармана в карман, не перевести со счёта на счёт. И в этом плане любой деревенский бедняга, мало-мальски держащийся на плаву, вполне достойный соперник нам с тобой. Прости, уморил тебя болтовнёй. Никогда так много не разговаривал. Помолчим?
Она устало кивнула. А он протянул руку и быстро стиснул пальцами её левую кисть, покоящуюся на бедре. Это пожатие длилось мгновение и было продиктовано желанием её поддержать. Она посмотрела на него благодарно и ласково.
Долгого молчания не сложилось. Немного отдохнув, Мила, глядя на очередную придорожную деревушку, любуясь оригинальностью и великолепием некоторых домов и поражаясь, как можно жить буквально на трассе, вдруг попросила:
— Расскажите о себе.
— Да что рассказывать?
— Вы родились в Кашире. В семье…
— Простого заводского рабочего и медсестры.
— Каким вы были ребёнком?
— Беспокойным. Довольно-таки уродливым. Своенравным, непослушным. Максималистом. Иногда пытался доказать правоту кулаками. Заядлым курильщиком.
— Уже в детстве?
— Да.
— Как вас воспитывали?