— Да? Вы с такими рожами больше похожи на бандитов.
Палашов виновато пожал плечами.
— Мне, что ли, попробовать? — вопрос повис в воздухе.
— Ладно бы мы что-то с этого…
— Заткнись, Бургасов. А то имеет кто-то, а сидеть за это будешь ты.
После такого предостережения начальника Кирилл угрюмо уткнулся взглядом в стол.
— Я же, твою мать, хороший человек, — говорил вечером Бургасову пьяный Палашов.
— Если ты хороший человек, какого хера ты мою мать поминаешь? — возразил пьяный Кирилл.
— Прости, брат, прости.
С тех пор завелась у Евгения Фёдоровича привычка переводить боль душевную в боль телесную. Отсюда это палашовское: «Плюнь мне в морду!», — показавшееся Миле таким ужасным и отталкивающим. Зачем ей это знать? Зачем мараться в этой грязи?
— Но ведь не это ты рассматривала в душе?
— Я любовалась.
— Чем?
— Кем. Вами.
— О, жалкое было зрелище!
— Ничего подобного.
— В такой обстановке у мужиков всё сжимается до микроскопических размеров.
Мила закатила глаза.
— Вечно вы, мужики, озабочены тем, что у вас между ног.
— Да. Я согласен. Там не такая уж ценная штука. Хотя, когда с ней проблемы, мужику сложновато оставаться мужиком. К счастью, у вас, женщин, там ничего подобного нет, и вам приходится только заморачиваться, кто у вас между ног.
— Я сейчас больно стукну!
— За правду? Давай! Я постараюсь уйти в кювет, а не на встречку.
Мила замолчала. Палашов заметил:
— Когда мне было важно, как я выгляжу, лет в четырнадцать-шестнадцать, мой вид меня весьма удручал и огорчал. Ну, а сейчас, когда можно быть вполне довольным изменениями, мне, откровенно говоря, всё равно. Мы говорим о каких-то пустяках.
— Я пытаюсь разобраться, что вы за человек.
— Зачем это?
— Вы мне интересны.
— Ты напрашиваешься на очередные мои излияния. Я боюсь, я для тебя тесен.
— Господи, что вы имеете в виду?
— По-моему, ты такая огромная, что не можешь во мне уместиться.