Нежность: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Ей невыносимо слушать, как мистер Гриффит-Джонс читает рассказ ее любовника о проведенной вместе ночи, пусть даже тогда все тонуло в смятении.

Но он не отступает. Он приковал к себе всеобщее внимание.

– «Не любовь, не сладострастие. Это была чувственность – острая, опаляющая, как огонь, испепеляющая душу дотла»³³⁶.

Он снова поднимает взгляд поверх очков в форме полумесяца:

– Вот не знаю: может ли подобное чтение оказать благотворное воздействие на молодого читателя? Подействовать-то оно подействует, но вопрос – как именно.

Он продолжает читать:

– «Выжигающая стыд, самый древний, самый глубокий, таящийся в самых сокровенных глубинах души и тела. Ей стоило труда подчиниться ему, отказаться от самой себя, своей воли. Стать пассивной, податливой, как рабыня – рабыня страсти. Страсть лизала ее языками пламени, пожирала ее, и, когда огонь забушевал у нее в груди и, – он сделал паузу, чтобы подчеркнуть следующие слова, – во чреве, она почувствовала, что умирает от чистого и острого, как булат, блаженства»337.

Со своего места Роз видит – даже при слепом глазе – пораженные и растерянные лица многих присяжных. Обвинитель взывает непосредственно к ним:

– Решать, конечно, вам, но лично я как-то по-другому понимаю слово «чистый».

Он снова обращается к книге:

– «В ту короткую летнюю ночь она столько узнала. Испытав такое, женщине полагалось бы умереть со стыда… Конни познала себя до самых темных глубин души. Добралась до скальной породы своего существа, преступила все запреты, и стыд исчез»338. – Мистер Гриффит-Джонс делает паузу. Лицо у него застывшее, высокомерное. – Не знаю, что в точности это означает; вам придется подумать. «Она ликовала… Вот, значит, как оно должно быть. Вот что такое жизнь… свершилось: мужчина делит с ней ее последнюю наготу… Этот мужчина был сущий дьявол! Какой сильной надо быть, чтобы противостоять ему. Не так-то просто было взять последний бастион естественного стыда, запрятанного в джунглях тела»339.

Мистер Гриффит-Джонс выныривает из книги; на лице у него читается явное отвращение.

– Что же это может означать, леди и джентльмены, господа присяжные? Что ж, вам решать. А как же пресловутая нежность, о которой нам столько рассказывали? В том виде, в каком она выражена в этой книге, – та ли это тема, чтение о которой послужит общественному благу? Позвольте напомнить вам об этой якобы нежности словами самой книги: «Я верю, что если ебля душевная, с теплом, то все будет хорошо»³⁴⁰. Это ли, господа присяжные, весть, которую вы хотели бы донести до молодежи нашей страны? Или, может быть, вот это? «Да-да! Это на самом деле нежность. Постоянное памятование о пизде. Секс на самом деле лишь касание, самое пристальное из всех касаний»³⁴¹. Вот, господа присяжные, какую нежность пропагандирует эта книга, если в двух словах: «пиздатую нежность».

«Легла расселина от конца к началу: / Розовая, нежная, поблескивающая внутри»³⁴².

Они возвращаются на трамвае после дня во Флоренции. Роз подглядывает через плечо любовника, что он там корябает на бумаге. С утра они устроили себе пиршество для глаз в галерее Уффици – любимые обоими Ботичелли, Фра Анжелико и Филиппино Липпи. А потом в кафе на площади – пир для тела, панна монтата, башенки взбитых сливок в мисках, выложенных сладким хрустящим печеньем.

Детей забрала на день Айви. В кафе он признался, что Фрида, с которой они женаты уже шесть лет, давно уговаривает его спать с другими женщинами, как сама спит с другими мужчинами. Фрида сказала даже, что для нее это будет облегчением. И иногда он ей почти верит.

Роз притворилась, что слегка шокирована. На самом деле положение вещей в его браке было ей уже известно – от общей подруги, Элинор Фарджон. Она не знала только, что до сих пор, до этого момента он ни разу не был с другой женщиной.

И конечно, сейчас, в дребезжащем трамвае, Роз никак не может знать, что у него и не будет других любовниц; что вскоре он и Фрида по обоюдному согласию начнут спать раздельно.

Он на сиденье у окна чиркает в блокнотике; она краем глаза видит, что это – стихотворение, озаглавленное «Гранат». «Легла расселина от конца к началу: / Розовая, нежная, поблескивающая внутри».

Сейчас, в трамвае, большой пакет с гранатами, крупноплодной рябиной и мушмулой трясется у нее на коленях – упоительная тяжесть, почти как спящий младенец. Люблю вас, гнилые, / Обожаю испорченность. / Люблю высасывать из кожицы / Буроватой, морщинистой вашу нежную мякоть343. Трамвай подпрыгивает на стыках, слегка дымясь, едет вверх по крутому склону, в Сан-Гервасио. Вдруг пассажир в передней части вагона сообщает вагоновожатому, что ему печет ноги и трамвай горит. Водитель пожимает плечами, тормозит и не торопясь выходит посмотреть. В конце концов из ближайших домов притаскивают полные лейки, огонь заливают, и движение продолжается. Все, кажется, привыкли.

Он свободной рукой незаметно гладит ей бедро. Дневная жара чуточку спала наконец-то, и в окна трамвая видно, как местные жители выползают из домов на улицу – прогуляться и поболтать. Трамвай проезжает мимо девушек в ярких платках и фартуках, мимо мужчин в полях – они как будто собирают золотой предвечерний свет.

Сверкают косы косцов.

Как прекрасен мир, думает она.

Он сходит в Сан-Гервасио, а она остается в трамвае, едет еще выше, во Фьезоле. В восьмом часу пополудни он снова приходит, неся с собой утку, с которой девочки смогут играть и ухаживать за ней. Утка выживет, уверяет он. Она бегает быстрее девочек, а скоро и летать начнет.

Наконец дети и утка уложены на ночь – в постели и в загончике соответственно. Лоуренс и Роз вместе готовят ужин, потом едят его на балконе, где светятся герани.

– Как драгоценно наше время вместе, – тихо говорит он. – Бесценно. Никогда не забуду этот балкон, наш склон горы, наши слова… Тебя.

Он говорит нежно, и она тронута. Но в то же время его слова означают, что он не будет принадлежать ей; что он уйдет. Это осознание оглушает, как удар под дых.

Она слабо улыбается.

Никто не знал ее так, как познал ее он. Через него она познала самое себя. Ее детям свободно и радостно рядом с ним. Эти три недели они вместе составляли маленькую семью. Что же будет с ними, с ее малютками, у которых нет отца? Никто на свете, кроме нее самой, еще не уделял им такого искреннего, безыскусного внимания. Даже Годвин.

Она не в силах подавить нарастающее в груди горе. И гнев.