Нежность: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Что касается самого Хардинга и его прошлого – не то чтобы Кэтлин не интересовалась прошлым мужчины, с которым сейчас делит постель. Она вся любопытная, зоркая, живая, вся начеку. Но, судя по всему, она охотно соглашается жить в текущем моменте; и охотно повествует про себя, чтобы заполнить паузы в беседе и неловкие умолчания Мела.

Сперва он подумал, что это у нее болезненное желание угодить или она просто с отчаяния кидается ему на шею. Он так долго смотрел на людей с подозрением, через собственный сужающий объектив, что сначала не распознал: на самом деле это щедрость, беспечное богатство щедрости. Она умело притворилась, что это она несчастненькая из них двоих – «падшая женщина», «неприкаянная», мишень ее собственных шуток, – чтобы он, Мел Хардинг, почувствовал себя не таким изломанным, как на самом деле и как им обоим известно.

Лежа сейчас рядом с ним, она касается изъеденной экземой кожи руки, полосок шрамов, которые бегут по всей длине. На груди новое обострение, красное пятно с десятками крохотных язвочек.

– Болит? – спрашивает она.

Быть голым вместе с кем-то, без длинных рукавов, без прикрытия, трудно. Он не враз решился снять рубашку.

– Я знаю, выглядит мерзко. Давай не будем об этом, хорошо?

Она зевает:

– О чем?

Тянется к тумбочке у кровати, берет книгу и открывает на месте, заложенном закладкой.

– Что ты делаешь?

– Мы теперь на одной и той же странице. Я же сказала, я тебя догнала. Видишь, какая я умница.

Она принимается читать вслух письмо Меллорса Констанции в самом конце романа, когда любовники ждут в разлуке – он на ферме, она, беременная, у сестры, – пока смогут уехать в Канаду.

– На ферме работать неплохо. Ничего особо увлекательного, но я и не гонюсь за увлекательностью309.

За Меллорса она читает низким голосом. У нее как-то получается читать очень откровенно, жестко, но беззащитно. Интересно, думает Хардинг, как она это делает.

– Я привычен к лошадям, а коровы, хотя в них очень уж много женского, меня успокаивают. Когда я дою, уткнувшись головой в теплый бок, это очень утешительно. На ферме шесть неплохих херефордширок. Только что кончили жать овес, мне это занятие было приятно, несмотря на мозоли на ладонях…310

Снаружи на стоянке мотеля четыре пса начинают заливаться снова, громче и яростней.

– Читай, читай, – говорит Мел, слезая с кровати. – Я слушаю.

Он подбирается к окну сбоку и отгибает краешек занавески, чтобы выглянуть.

– Это просто скунс, – говорит он. – Продолжай. Ты замечательно читаешь.

Она в самом деле замечательно читает, но на улице вовсе не скунс. Мел подходит к раковине, наполняет водой бумажный стаканчик и пьет. Барабанит пальцами по электроплитке. Не возвращается в кровать к Кэтлин, но стоит чуть поодаль от нее, желая быть отдельно, желая пресечь свою потребность в ней, желая приучить себя, что люди уходят и не возвращаются.

Она продолжает читать письмо Меллорса, лежа на животе. Ноги согнуты в коленях, и пятки задраны вверх. Голос звучный, магнетический. Он притягивает, как колдовское заклинание, но Хардинг усилием воли заставляет себя остаться на месте и смотреть от окна.

Она читает дальше письмо Меллорса, обращенное к Конни:

– Боже, какая прекрасная строка. – Кэтлин переворачивается на спину. Смотрит на Хардинга, изогнув стан, ребра вздымаются, рука придерживает темные волосы, чтобы не падали на лицо, и разные глаза блестят в свете прикроватной лампы. – Эта книга не такая, как обычные книги, правда? Такое никогда не говорят, но он, этот Д. Г. Лоуренс, он говорит.

– Что говорит?

– Что любовь – ужасно одинокая штука. Не когда по кому-то скучаешь или кого-то ждешь, или не только это, но сама любовь. Она прекрасна, но ее терзает ветер, совсем как этот дрожащий подснежник.

В ванной капает кран. Простыня соскальзывает со склона ее бедра.

Выплеснувшись в нее, он отбрасывает всяческий стыд: стыд за свою тонкую кожу и ободранные красные пятна, стыд за хранимые им тайны о хороших людях и за темные дела, которые он прятал по чужой указке; стыд за то, что его отверг собственный отец; за то, что его не трогала любовь матери, а лишь преисполняла отвращением ее липучесть, ее одиночество подступающей старости – одиночество, слишком сильно похожее на его собственное.

Тоска покидает его, и все тело вибрирует, как праща, из которой выпущен камень. Он отбрасывает и стыд за то, что предал милую застенчивую миссис Кеннеди в обмен на билет из Джоппы и тамошней тупиковой пустоты.

Отбрасывает и страх того, что никогда ничего не значил, что существовал, но не жил; или жил, но не так, как другие мужчины. Отпускает неудачи, тщетные поиски любви через замочные скважины; поиски жизни сквозь объектив фотоаппарата, чтобы между ним и жизнью всегда была перегородка. Прощает себе, что всегда по возможности прятался за чужие приказы; что втиснул свою жизнь в узкую щель дешевого номера мотеля в глуши.

В эти озаренные моменты при свете тусклой лампочки, когда Кэтлин прижимается к нему всем телом, мягкая, живая и ждущая, он просто есть я есть я есть я есть и наконец обретает покой.