Нежность: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Мистер Джеральд Гардинер кивает и продолжает:

– У этой книги довольно прискорбная история. В двадцать восьмом году, когда она была написана, опубликовать ее было невозможно, во всяком случае для широкой публики. С тех пор выходили ее издания с купюрами, и ничто не мешало издательству «Пингвин» опубликовать такое издание уже много лет назад. Но, – он делает выразительную паузу, – издательство всегда было против того, чтобы печатать изувеченную книгу. Издательство не считает возможным предлагать читателям неполноценные книги… Пойдем дальше. Чтобы книга была признана непристойной в соответствии с законом, она должна вызывать очевидное изменение в характере, убедить читателя совершить порицаемое деяние, которого он в противном случае не совершил бы. Большие части этой книги могут вас шокировать – и, несомненно, шокируют; но в книге нет ничего такого, что причинило бы кому-либо вред. Никто не будет утверждать, что эта книга развратила господина генерального прокурора, а ведь он ее прочитал. Никто не будет утверждать этого и в отношении советников суда, и в отношении свидетелей; никто не предположит, что чтение этой книги развратило судью и присяжных. Нас всегда заботит чужая нравственность. Не наша собственная… Совершеннейшая истина, что в книге встречаются так называемые матерные слова. Также совершенно очевидно, что автор пытался освободить эти слова от довольно позорных коннотаций, приобретенных ими с викторианских времен. Считаем ли мы его попытку успешной или нет, в этих словах самих по себе нет ничего такого, что может развратить или растлить. Иначе пришлось бы признать, что девяносто пять процентов нашей армии, флота и военно-воздушных сил – неискупимые грешники.

Чайные чашечки улыбаются, и кое-кто из присяжных – тоже.

– Прочитав книгу, вы поймете, какие именно цели ставил перед собой автор. Д. Г. Лоуренс вовсе не возносил на пьедестал половую неразборчивость. Всей своей частной и литературной жизнью этот писатель свидетельствует о приверженности браку. Вы увидите, что ранние неразборчивые связи, описанные в романе, не приносят абсолютно никакого удовлетворения. Но в конце концов Констанция все же обретает любовь, и в финале книги они с Меллорсом собираются пожениться… Мистер Гриффит-Джонс высказал мнение, что эта книга состоит из тринадцати описаний полового сношения и набивки, заполняющей пустоты между ними. Со всем уважением к моему высокоученому оппоненту, это утверждение довольно странное. Д. Г. Лоуренс, подобно всем остальным великим писателям, был поглощен трагедией Великой войны. Он не верил, что последовавший за ней упадок общества можно вылечить политической деятельностью. Нет, он считал, что исцелить общество можно, восстановив правильные отношения между людьми; а именно – союзы, основанные на любви, телесной в той же мере, что и душевной. Упомяну, что рабочим названием книги, служащей предметом этого судебного разбирательства, одно время было слово «Нежность». Похоже ли, что ее автор стремился создать порнографический роман? Звучит ли это слово как заглавие непристойной книжонки? Смею утверждать, что, прочитав ее, вы обнаружите совершенно обратное… Эта книга об Англии двадцатых годов, об Англии больной, об Англии сломленной. Я утверждаю, что Лоуренс написал историю леди Чаттерли не для того, чтобы распалить чье-то воображение, и, разумеется, не для того, чтобы развратить или растлить. Наоборот, он создал персонаж леди Чаттерли как символ надежды, и ее история – это в первую очередь история возрождения.

Присяжные скоро должны будут решить сами. Что с ними произойдет – развратятся они или возродятся?

Мистер Гардинер, обращаясь к судье, высказывает предложение: обычно в таких случаях присяжные берут книгу домой. Судья не соглашается. Мистер Гардинер указывает, что комнаты для присяжных «чертовски неудобны» и что присяжные будут вынуждены читать в присутствии друг друга, «толкаясь локтями». Мистер Гриффит-Джонс упорствует: чтение должно происходить в комнате для присяжных. Мистер Гардинер парирует:

– Когда человек читает, где бы он ни читал, это должно быть интимным делом, касающимся только его и автора.

Судью осеняет, что он никогда не бывал в комнате присяжных. Он беседует с секретарем суда. Секретарь полагает, что деревянные стулья вовсе не столь жестки, как утверждает мистер Гардинер, и решение принято. Присяжные обязаны явиться в комнату для присяжных назавтра, чтобы приступить к обязательному чтению, «не отвлекаясь на домашние дела и мнения своих супруг или супругов». Господин судья Бирн объявляет, что слушание возобновится через неделю.

Леди Бирн встает и вручает мужу сакраментальный мешочек для книги, фиолетовый фиговый листок для прикрытия его достоинства. И главные актеры покидают суд.

За дверями зала суда, в большом центральном вестибюле, среди сторонников сэра Аллена царит облегчение. Они собираются вокруг него, сплачиваются, подбадривая. Ну что ж, по крайней мере процесс наконец начался. С неприятным делом лучше разделаться как можно скорее. Американцы уже «разобрались» в Нью-Йорке, на слушаниях по делу «Гроув-пресс», и теперь очередь издательства «Пингвин». Все согласны, что присяжные, кажется, разумные, здравомыслящие люди, за исключением разве что подобострастного старосты. Все говорят, что мистер Гардинер держался молодцом. Во вступительной речи он взял все нужные ноты.

«Плохое ухо» Майкла Рубинштейна упускает кое-какие из этих комментариев в шуме голосов и эха под куполом центрального вестибюля. Однако его здоровое ухо оказывается направлено в нужную сторону и успевает уловить более интимную беседу, происходящую в непосредственной близости от него, – то есть подслушать разговор между сэром Тоби Мэтью, генеральным прокурором, и одним из его младших подручных. Начинает подчиненный:

– С вашего позволения, сэр, сегодня все прошло хорошо, как мне кажется. Мистер Гриффит-Джонс отлично выступил. Как вы считаете, сэр, каковы наши шансы?

Сэр Тоби делает неопределенный знак рукой, словно желая выразить скуку, нетерпение или просто сожаление, что последние несколько часов провел не у себя в клубе за просмотром утренних газет:

– Я ничего не считаю, мистер Спрэгг.

– Да, конечно, – отвечает Спрэгг. – Не следует забегать вперед. Прошу меня извинить, сэр.

Сэр Тоби возводит взгляд к куполу центрального вестибюля и безуспешно пытается подавить зевок:

– Знаете что, Спрэгг, между нами: меня не особенно волнует, проиграем мы или выиграем.

Он кивает на прощание и направляется к двери.

«Ну вот, а это как прикажете понимать?» – думает Майкл Рубинштейн.

День второй, четверг, 27 октября291

Мистер Грэм Хафф, преподаватель английского из колледжа Христа в Кембридже, выступает первым свидетелем защиты. Вот он появляется на пороге Олд-Бейли. Вид у него расхристанный и загнанный. На полу центрального вестибюля кое-где лужицы – ветром нанесло дождя, – и у мистера Хаффа запотели очки. Без сомнения, именно из-за этого он поскальзывается и чуть не падает на глазах у царственных статуй.

Но все же не падает. Он восстанавливает равновесие – телесное, если не душевное – и идет дальше, озираясь, как свойственно любому, чтобы узнать, не заметил ли кто его почти-падения.

Впереди на скамье сидит дежурная медсестра, комплекцией напоминающая бочонок, и Хафф видит ее сердитый взгляд: словно он в самом деле растянулся на полу. Он собирается сесть на скамью снаружи зала заседаний номер один, подальше от входа, но тут судебный пристав выкрикивает его имя, и он подскакивает, словно над ухом выстрелил стартовый пистолет.

На свидетельском месте мистер Хафф принимает присягу и пытается разгладить ладонью мокрые волосы – точнее, их остатки. Галстук у него измочален. Он вынужден снять очки, чтобы протереть их еще раз, и тут мистер Джеральд Гардинер, королевский адвокат, начинает:

– Не могли бы вы рассказать нам о месте Лоуренса в английской литературе?

К удивлению зрителей, голос мистера Хаффа свидетельствует о гораздо большей собранности, нежели его внешний вид. Голос мистера Хаффа обладает мелодичным спокойствием, неплохим тембром и авторитетной звучностью. Он одновременно убеждает и смягчает слушателей. Защита прекрасно знала, что делает, выбирая мистера Хаффа в качестве первого свидетеля.

Он начинает:

– Лоуренса обычно считают одним из наиболее значительных прозаиков этого века и одним из величайших за всю историю литературы. Насколько мне известно, этого никто никогда всерьез не оспаривал.

– Какое место среди его работ занимает этот роман?

– Он написал девять романов. Этот я поставил бы примерно на пятое место.