Нежность: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Этот день наконец наступил, сырой и серый. Октябрь выдался дождливый, без хрусткой свежести, которую больше всего любил Рубинштейн в хэмпстедской осени, и без мягкого октябрьского света. Резко похолодало, и воздух на много дней заволокло дымкой, похожей на туман в голове или на вяло тянущуюся простуду.

В городе густая желтая хмарь закрыла бордюры тротуаров и дорожные знаки, а иногда прохожие и своих ног не видели. То и дело кто-нибудь падал в Темзу или въезжал в нее на велосипеде. На прошлой неделе из-за низкой видимости участились кражи со взломом, и вдоль всего Молла стояли брошенные машины. У Мраморной Арки полицейские регулировали дорожное движение с факелами в руках. Рубинштейн видал туманы и похуже, но всему городу очень не помешал бы резкий освежающий ветерок.

Он проснулся в «Гейблз» – слишком рано, в холодном поту, в мозгу лихорадочно бились мысли. Чтобы не лежать без сна, он встал в пять утра, заварил чаю, набросил плащ поверх пижамы и пошел, прихватив чашку чая и трубку, в дальнюю часть сада. Хватай дружелюбно потрусил за ним, и они остановились под вязами, с которых капало, между массивными стволами – двумя опорами спокойствия. Деревья стояли голые – листья сорвала буря, разразившаяся на прошлой неделе, но огромные выпирающие наружу корни, уже три столетия вгрызающиеся в землю, крепко держались за нее и поделились с ним спокойствием.

Через четыре или пять часов он будет сидеть рядом с подзащитным, сэром Алленом Лейном, в «яме» зала суда – углублении прямо перед судейским столом. Но сейчас, в этот краткий перерыв, Рубинштейн только отхлебывал чай и курил. И перешел к распорядку дня лишь тогда, когда дождя в чашке стало больше, чем чая.

Зал судебных заседаний номер один в Олд-Бейли, знаменитое ристалище правосудия, потягается с любым из знаменитых исторических лондонских театров – что зрелищностью, что выворачиваемой наружу подноготной человеческой души, что плохой акустикой. Это самый большой из четырех залов заседаний, которые лучами расходятся от большого центрального вестибюля главного уголовного суда, и за столетие своего существования он перевидал множество человеческих драм. Однако при всем его великолепии, при всем значении его в сознании страны как места охраны добродетели, зал удивительно маленький и вмещает самое большее две сотни человек, да и то с трудом.

Солиситор защиты Майкл Рубинштейн мало что мог сделать: ему оставалось только ждать, пока начнется представление. Десять недель он работал без устали день и ночь, в будни и праздники, за кулисами и у всех на виду. Он срежиссировал всю линию защиты, а теперь мог только смотреть из-за кулис, как его труппа выходит на сцену. Справился ли он со своей задачей?

Актеры, облаченные в парики, – барристеры – знали свою роль назубок. Как он заверил сэра Аллена с самого начала, в адвокаты защиты были выбраны трое самых лучших, и все мастера своего дела: ведущий – Джеральд Гардинер, королевский адвокат; младший – Джереми Хатчинсон, королевский адвокат; и мистер Ричард Дю Канн, самый молодой и пока еще не удостоенный этого звания.

Стол солиситоров располагался в углублении – нечто вроде окопа или траншеи, где оставалось лишь ждать и не терять мужества. На войне, когда положение обострялось, Рубинштейн обычно мог что-нибудь сделать, но сейчас, сидя в яме прямо перед столом судьи, рядом с сэром Алленом и главой совета директоров издательства Гансом Шмоллером, он чувствовал себя так, словно ему обрубили ноги по колено.

Архитектура любого судебного здания явно устроена, чтобы возвышать одних и принижать других; чтобы возвеличивать и смирять. Она предоставляет вместилище для откровенно театрализованного судебного ритуала. В редких случаях свидетелю в загончике для свидетелей могут предложить стул или минуту отдыха, чтобы перевести дух. Бывает, что у присяжного округляются глаза от сочувствия и он тихо роняет слезу, но в 1960 году подобные детали были несущественны, ибо зал заседаний номер один в буквальном смысле не оставлял места для человеческого сострадания. Несмотря на всю неоклассическую пышность, шелест одеяний, белые перчатки и мудрость голов, увенчанных париками, судебное действо было все еще неотделимо от примитивных ритуалов пленения, унижения и наказания.

Кому-то приходилось унизиться, чтобы могли возвыситься другие. Или, возможно, наоборот. Иерархии, касты и ранги по-прежнему определяли любую социальную структуру и любое взаимодействие в сознании народа – так же незыблемо, как колонны, цоколи и пилястры, поддерживающие само здание суда Олд-Бейли.

Сэра Аллена и Ганса Шмоллера пощадили, не стали подвергать унижению – запирать на огромной скамье подсудимых посреди зала. Это казалось цивилизованным жестом доброй воли, но было ли таковым? Не вынесут ли присяжные обвинительный приговор с большей вероятностью, когда скамья подсудимых пуста? В этом был определенный риск, но обвиняемые остались за столом солиситоров, справа от Майкла Рубинштейна – со стороны его здорового уха. Перед ним громоздились папки с заметками по делу и показаниями свидетелей на случай, если мистер Джеральд Гардинер, руководящий советник защиты, захочет с чем-нибудь свериться, или (подумал он, поморщившись) если Лейну и Шмоллеру нужно будет срочно нырнуть в укрытие. Ведь в тесном зале с галерки, где располагается публика, сюда можно в буквальном смысле камнем добросить.

Помоги им Господь.

Над ним, на помосте за судейским столом, выстроился ряд кресел с высокой спинкой, похожих на троны. Эти роскошные сиденья ждали не только судью – господина Лоуренса Бирна, – но и шерифа Лондона, городского олдермена, различных юридических наблюдателей и даже любопытную жену любого из председательствующих судей. На стене позади судейского кресла вздымался золотой меч государственного правосудия – три фута длиной, ножны темно-красного бархата.

Позади стола солиситоров, также в углублении, располагались места адвокатов: ряды сидений в кожаной обивке, ожидающие, когда на них опустятся седалища барристеров. При этом советник обвинения сидел ближе к судейскому столу, а советник защиты – ближе к скамье обвиняемых. Барристерам уделили скромный стол и кафедру, на которых они сейчас аккуратно раскладывали свои бумаги в предвкушении момента, когда начнется суд. За спиной у советников расселись разнообразные важные персоны, похожие на послушных детей-переростков, которых почему-то увешали медалями, толстыми золотыми цепями, а к одному даже прицепили пару тапочек.

Секретаря суда завалили просьбами о пропусках на оставшиеся места в зале. Просьбы поступали от высокопоставленных, благонамеренных, сочувствующих, возбужденных и просто любопытных. Даже мистер Вивиан Холланд, сын Оскара Уайльда, пришел на первый день судебного заседания. Суд над леди Ч. был главной сенсацией, и сейчас, когда до половины одиннадцатого утра оставалось несколько минут, Майкл Рубинштейн почти въяве слышал, как невидимый оркестр в яме перед судейской скамьей настраивает инструменты.

Зал судебных заседаний номер один, главный зал заседаний самого значительного уголовного суда Англии, не желал поступаться символичностью и зрелищностью ради удобства и практических соображений. Он изобиловал резными деталями, в равной степени мешающими видеть и слышать. Это плотно сложенная трехмерная головоломка из скамей, панелей, столов, стульев, кафедр, конторок, подиумов и арок, не говоря о нависшем над головой ящике галерки – такой узкой, что больше всего она походит на шкаф для посуды, откуда в любой момент рискуют со звоном посыпаться чайные чашки.

Презрев грядущие неудобства, публика часами стояла в очереди на улице под дождем у входа в Олд-Бейли, чтобы занять место в этом посудном шкафу. Трубы отопления забулькали и залязгали, и в зале запахло мокрой шерстью от пальто и шуб, навевая многим собравшимся нежные воспоминания о домашних любимцах. Майкл Рубинштейн рассеянно понадеялся, что жена не забыла пустить Хватая обратно в дом с дождя.

В любом концертном зале, в любом театре Рубинштейн неизменно чувствовал, что каждый зритель – все равно, в королевской ложе или в райке, – влияет на представление так, как мы и не подозреваем. Аналогичным образом добрые – или наоборот – чувства собравшихся в зале суда представляют собой безмолвную, но действенную силу. Он в этом не сомневался.

Рядом с судейским столом, впереди ряда советников, располагалась огороженная скамья присяжных: два ряда по шесть сидений. Это был «первый ряд партера» для двенадцати самых важных участников суда: горожан, состав которых сейчас, утром первого дня, еще не был известен. От имени народа в зале присутствовали представители прессы, занимающие двенадцать плотно набитых рядов.

Сама скамья подсудимых – загон, в котором хватило бы места на десять подзащитных или десять вещественных доказательств на рассмотрение суда, – занимала центральное место в зале прямо перед глазами судьи. В более обычных делах подзащитный поднимался на скамью подсудимых из камеры временного содержания в чреве Олд-Бейли. Кроме нее, в подвале располагалась бойлерная с запасами угля и огромной дышащей печью. Еще ниже, если заглянуть через люк в полу, бежала древняя река Флит, заключенная в своды и невидимая, омывающая подземный мир Лондона, словно река Стикс древней Британии.

Когда пробило половину одиннадцатого, раздались три громких удара в дверь зала снаружи, и все присутствующие подобрались и выпрямились на местах. Началась увертюра. Появился судебный пристав и бодряще отчетливым голосом, превозмогающим законы акустики, призвал всех встать, а Бога – хранить королеву.

Немедленно открылась дверь, ведущая к судейскому столу на возвышении, и оттуда, как фигура в часах, явился шериф города Лондона, облаченный в кружева, сверкающий металлом и сжимающий в руках треуголку. Затем вошел лорд-мэр во всем блеске своих регалий, а справа и слева от него – два городских олдермена в золотых цепях и одеяниях полночной синевы, отороченных мехом. Явилась сребровласая женщина в обширном плаще, на котором сверкала дорогая брошь. «Это не стразы!» – записали представительницы женских отделов газет.

Наконец все эти сиятельные личности отступили на шаг, и на помост вышел господин судья Бирн в коротком седом парике, в белых перчатках и отделанной горностаем алой мантии, препоясанной сверкающим черным кушаком. Такой костюм сгодился бы и черному магу, а господин судья Бирн нес в руках не только черную шапочку, положенную ему по должности, но и букетик цветов – традиционное спасение от невыносимой вони Ньюгейтской тюрьмы, над которой некогда располагался суд Олд-Бейли. Согласно ритуалу в зале также разбросали стебли руты – на судейской скамье, по концам ряда барристеров, и обильнее всего – вокруг скамьи подсудимых.

Судья трижды поклонился собравшимся барристерам, и они в ответ поклонились ему. Зашуршали одеяния: судья и весь суд заняли свои места. Кресло судьи сначала придержал, а потом вдвинул на место шериф; его задачу облегчали установленные за судейским столом металлические направляющие. Все вместе должно было создавать ощущение, что судья без малейшего усилия подчиняет окружающий мир своей воле.

Леди Бирн, его облаченную в плащ супругу, – она же читательница, судья и протоколистка выданного суду экземпляра романа – проводили к креслу с высокой спинкой рядом с креслом мужа. Затем господин судья Бирн воззрился сквозь очки на собравшихся, с некоторой даже добротой.

Взглянув снизу вверх на судью, Майкл Рубинштейн заметил нечто неожиданное: у него с запястья свисал парчовый серо-голубой мешочек. Это что-то новенькое, подумал Рубинштейн. Но господин судья Бирн тут же чрезвычайно торжественно извлек из мешочка бело-оранжевый предмет – так, словно в далеком будущем антропологи признают эту вещь аксессуаром малоизвестного ритуала европейцев XX века.

Крамольная книга издательства «Пингвин» в бумажной обложке, с указанной на ней радикальной ценой в три шиллинга шесть пенсов, будто жила собственной, чрезвычайно любопытной жизнью. Судья положил ее на стол перед собой. И лишь после этого кивнул секретарю суда, который стоял начеку, готовый начать процесс.

Для собравшихся в зале судебных заседаний номер один призрак великой скамьи подсудимых оказался жестоким разочарованием. Мало того, что скамья огромной стеной загораживала вид многим зрителям. Она еще и была странно пассивной, как мяч в самом начале матча, когда кажется, что рефери никогда не выпустит его из рук. Ни одного арестованного не провели роковым путем из подземных застенков по лестнице наверх. Ни один несчастный не возник из тьмы, моргая от ослепительного света правосудия. Ни один подзащитный не выглядывал наружу, всматриваясь в ряды равнодушных лиц с замешательством оговоренного или наглостью природного преступника.

Когда наступает соответствующий момент судебного процесса, присяжных вызывают по одному из подсобных помещений суда, где они ждут, доселе невидимые. Каждого из них приводят к присяге – каждый по очереди читает ее с карточки, некоторые – запинаясь (если вдуматься, это пугает, подумал Рубинштейн, ведь нынешний судебный процесс касается книги).

От присяжных требуется, чтобы они были владельцами недвижимости, а это значит, что присяжные в основном мужчины из среднего класса с довольно стандартными для среднего класса взглядами. Иными словами, они часто послушны обвинению и «испытывают готовность осудить».