33 визы. Путешествия в разные страны: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Следует ли удивляться после этого, что сформированная таким образом правящая элита Америки начала круто поворачивать руль своей внешней политики, отказываясь от того курса, который был принят во время войны, — все яснее обозначался разрыв антифашистской коалиции, все острее становилась антикоммунистическая и антисоветская пропаганда, все явственнее обозначался курс на завоевание мирового господства.

Как-то однажды в те дни мне попалась на глаза географическая карта мира, изданная в Соединенных Штатах для школьников. Для глаза европейца она выглядела крайне своеобразно и непривычно. На ней не было полушарий — западного и восточного. В центре карты вы видели Америку, омываемую океанами, а по краям, справа и слева, ютились обрубки Евравии — материк был рассечен надвое, и одна половина Старого Света находилась в одном конце, а вторая — в другом. С детства американца приучали к тому, что центр мира — здесь, на берегах Гудзона и Миссисипи, а все то, что лежит за океанами, к сему прилагается.

Некоторые американцы говорили: нам трудно, находясь далеко от остальных частей света, составлять объективное и широкое представление о них; ведь до войны сравнительно немногие граждане США имели возможность пересекать океаны, чтобы знакомиться с другими странами.

Однако, когда американские солдаты высадились, наконец, в Европе, было сделано все для того, чтобы они как можно меньше думали о политической стороне событий, свидетелями и участниками которых они являлись. Показательно, что многие американские публицисты, которые писали тогда о войне, сравнивали ее с игрой в футбол.

«Солдат приучают рассматривать войну с чисто спортивной точки зрения, словно футбольный матч», — писал видный американский публицист Луи Адамич в своей книге «Обед в Белом доме», вышедшей в 1946 году.

«Война, как ее вели американцы, напоминала футбол во многих отношениях: потренироваться месяца два, разработать несколько вариантов, наскоро посовещаться, чтобы выбрать один из них, а потом либо попросту ударить в лоб, либо сделать петлю похитрее — и мчаться что есть духу по открытому полю. Это была игра в расчете на овации трибун или на альбом, куда можно наклеить газетные вырезки, где упоминается ваша фамилия; игра, в которой увечья не редкость; грубая игра, которую ведут всерьез, но все же игра», — так писал в своей книге «Совершенно секретно» Ральф Ингерсолл.

Складывалось впечатление, что солдата бережно оберегали от всякого соприкосновения с политической жизнью Европы. Перед ним был некий анонимный «противник», и только. Солдат имел смутное представление о том, во имя чего он сражается.

И все же американские солдаты, которые прошли по Франции, дошли до Эльбы и встретились там с Красной Армией, узнали многое о неведомом ранее мире. Они убедились, что на свете есть немало интересного, кроме прохладительного напитка «кока-кола» и гигиенической жевательной резинки. Да и в самой Америке за эти годы вырос интерес к тем странам, которые были отнесены на школьной карте в дальние углы, и прежде всего к Советскому Союзу.

Мне довелось в те дни побывать в американо-русском институте, созданном в Нью-Йорке на благотворительные средства и пытавшемся в меру своих сил и возможностей удовлетворить спрос американцев на информацию о Советском Союзе. Я перелистал пачку очередных запросов. Чего здесь только не было! Клиенты института спрашивали, сколько фунтов весит Царь-колокол, как управляются колхозы, какого роста русские, какова история казаков, что такое пятилетка, сколько детей у президента русской Академии наук, какова численность населения Украины, в чем сущность яровизации пшеницы, как подписаться на газету «Правда».

Многие американцы старательно изучали русский язык, желая переписываться со сталинградцами, москвичами, ленинградцами. Книга Симонова «Дни и ночи», переведенная на английский язык, разошлась в небывалых тиражах. Фильм Эрмлера «Великий перелом» шел в Нью-Йорке несколько недель, и кинотеатр всегда был полон.

Рядовой американец проявлял непосредственный, живой и бескорыстный интерес к тому, что делается за океаном. Он мечтал скопить денег и поехать посмотреть Европу. Он искал книги о славянских странах. Он был готов часами беседовать с человеком, приехавшим из Советского Союза. Но интерес интересу рознь. И человеку, приезжающему в США из Европы, сразу же бросалось в глаза, что люди с Уолл-стрита, проявлявшие повышенный интерес к происходившему за океаном, подходят ко всему с совершенно иных позиций: им хотелось бы видеть весь земной шар завернутым в полотнище флага со звездами и полосами.

Вскоре после окончания войны, в декабре 1945 года, один из виднейших деятелей американского делового мира Олдрич — председатель совета директоров «Чейз нейшнл бэнк» — провозгласил, что «США готовы взять на себя руководство опустошенным миром». И тот же Трумэн, ставший после смерти Рузвельта президентом США, в своем выступлении 19 декабря 1945 года, как эхо, откликнулся: «Мы все должны признать, что победа, которую мы одержали, возложила на американский народ бремя постоянной ответственности за руководство миром».

Одиннадцать месяцев спустя, 12 ноября 1946 года, крупнейшие деятели американского капитализма — банкиры, промышленники и экспортеры — собрались на съезд национального совета внешней торговли, чтобы подвести итоги и определить на будущее место частного капитала в «долларовой дипломатии». Я был в это время в Соединенных Штатах и имел возможность следить за работой съезда по обширным отчетам, публиковавшимся в прессе.

Настроение участников съезда, видимо, было неважное. Явственно чувствовалась угроза экономического спада, и проблема борьбы за завоевание мировых рынков вновь и вновь со всей остротой вставала перед американскими монополиями. Уэлч — казначей знаменитой нефтяной монополии «Стандарт ойл компани оф Нью-Джерси», игравшей видную роль в определении американской внешней политики, откровенно бил тревогу.

— Сейчас американская частная инициатива стоит перед выбором, — говорил он. — Или она должна спасти свои позиции во всем мире, или она будет сидеть сложа руки и наблюдать за своими собственными похоронами.

Уэлч драматически призывал американский частный капитал «избавиться от летаргии и подняться на уровень возможностей и обязанностей», чтобы США смогли «взять на себя руководство менявшимся миром». Смысл этих выспренных и туманных фраз был прекрасно понятен коллегам Уэлча: захватывай, пока не поздно, все рынки, какие только можно захватить.

Но как замаскировать эту неприглядную в своей наготе программу экспансий? Участники съезда не нашли ничего лучшего, как снова развернуть ветхое, рваное и латаное знамя «антикоммунизма». И Уэлч и председатель американской тортовой палаты Джексон твердили, будто бы усиление американского экспорта и вторжение американских капиталов в Европу и Азию даст возможность устранить «опасность, угрожавшую капиталу», и «поддержит капитализм во всем мире» против коммунизма. (Некоторое время спустя, как известно, эти формулы были использованы при изложении пресловутой «доктрины Трумэна»...)

Впрочем, в своем кругу руководители американского монополистического капитала не считали нужным особенно стесняться. И тот же Джексон, закончив туманные рассуждения о борьбе за сохранение «устоев» против коммунизма, немедленно с циничной прямотою заявил:

— Я хорошо знаю, что такой образ мышления будет рассматриваться в некоторых кругах как «экономический империализм» или как «долларовая дипломатия». Я отвечаю со всей серьезностью на это: «Ну и что же?..»

Если раньше разговоры о «руководстве миром» велись в общей, чаще всего уклончивой, форме, то уже в середине 1947 года воротилы Уолл-стрита все охотнее начали переходить на язык военных терминов. Бешеная гонка строительства новых военных баз во всех концах мира, создание плацдармов и предмостных укреплений для американских вооруженных сил на всех континентах неизменно прикрывались рассуждениями о мнимой «красной опасности», о фантастической «военной угрозе» со стороны Советского Союза.

Как только вы вступали на американскую землю в порту Нью-Йорка или на аэродроме Ла-Гардиа, вас буквально оглушала пропагандистская шумиха, поднятая поджигателями новой войны. Вы читали в газетах, к примеру, восторженные описания запуска с борта авианосца «Мидуэй» шестнадцатитонных летающих бомб Фау‑2, которые были в свое время заклеймены общественным мнением во всем мире как бесчеловечное оружие массового уничтожения людей. Вы видели в кинохронике кадры, показывающие, как хулиганят на улицах Нью-Йорка молодчики, одетые в военную форму и носящие значки «Американского легиона». Пожалуй, наиболее откровенно изложил тогда затаенные мысли авторов этой политики бюллетень «деловых людей» с Уолл-стрита «Бэрронс уикли». Рассуждая по поводу того, как сказалось бы на «бизнесе» обострение международной обстановки, «Бэрронс уикли» плотоядно писал: «Переводя все это на деловой язык, мы имели бы в этом случае бум в вооружениях, в ходе которого производство орудий войны не было бы ограниченно требованиями нашей страны, но предусматривало бы поставку оружия на выгодных условиях Западной Европе и тихоокеанским странам...»

Таким образом, заправилы «большого бизнеса» отнюдь не делали секрета из того очевидного факта, что они рассматривали подготовку к третьей мировой войне как выгодный «бизнес», с помощью которого, быть может, им удалось бы если не предотвратить, то оттянуть наступление экономического кризиса. Чего стоит это кровожадное словечко — «бум в вооружениях»!

Важнейшей составной частью послевоенных стратегических планов американских экспансионистов являлось безжалостное подавление своих конкурентов. Куда бы мы ни глянули, к какой бы стране капиталистического мира мы ни обратились, мы повсюду видели в те дни одну и ту же картину — доллар наступал на своих партнеров, доллар стремился обеспечить себе мировое господство.

Конкретным выражением этой программы были «доктрина Трумэна» и «план Маршалла», представлявшие собой две стороны одной политики — политики, ставящей своей целью установление на всем земном шаре господства американских монополий. Напомню вкратце историю этих двух документов, столь пышно разрекламированных в свое время американской пропагандой.

Двенадцатого марта 1947 года Трумэн направил конгрессу послание с просьбой ассигновать 400 миллионов долларов «для оказания помощи Греции и Турции». Трумэн просил разрешить правительству послать в эти страны «гражданский и военный персонал». Он не скрывал, что американская помощь рассчитана на то, чтобы поддержать греческую и турецкую реакционные диктатуры, которые без поддержки извне были бы не в состоянии устоять перед лицом народных движений.

Проповедники американской экспансии не только не скрывали, но, наоборот, всячески афишировали тот факт, что дело отнюдь не должно ограничиться предоставлением «помощи» Греции и Турции. «Мы выбрали Турцию и Грецию, — писал Уолтер Липпман, — не потому, что они особенно нуждаются в помощи, и не потому, что они являются образцами демократии, но потому, что они представляют собой стратегические ворота».

Куда вел путь через эти ворота? Поборники «доктрины Трумэна», на все лады кричавшие о «красной опасности», откровенно заявили: «В Черное море!» Но достаточно было взглянуть на карту, чтобы увидеть, что дело не только в этом — американцы захватывали в Турции и Греции стратегические позиции, которые имели важнейшее значение и для борьбы с их британскими конкурентами на Среднем и Ближнем Востоке. Не случайно журнал «Тайм» писал, что, когда Трумэн провозгласил свою доктрину, заявив о «помощи» Турции и Греции, «все шептались об океане нефти южнее этих стран». Не следовало забывать также, что сам Трумэн неоднократно подчеркивал, что США претендуют на «ответственность за руководство миром».

Таким образом, новоиспеченная доктрина была направлена не только против СССР и стран народной демократии, как о том твердила американская пропаганда. Не случайно британское радио, откликаясь на провозглашение этой доктрины, поставило вопрос: «Почему всякий раз, когда Америка вмешивается в международные дела, она говорит о «красной опасности»? Но при всем том основой программы Трумэна были, конечно, действия, направленные против демократических сил на Балканах, к порабощению Греции и Турции и к превращению их в плацдармы для новых военно-политических акций.

Руководители американской внешней политики сделали свои выводы из той резкой критики, которой подверглась слишком прямолинейная, грубо откровенная «доктрина Трумэна». Они решили завуалировать ее, придать ей благовидную внешность. И вот летом 1947 года на сцену был выдвинут так называемый «план Маршалла». Выступая 5 июня перед студентами Гарвардского университета, государственный секретарь США генерал Маршалл заявил, что Соединенные Штаты охотно оказали бы помощь странам Европы, если бы они «объединили свои усилия в деле восстановления народного хозяйства и действовали по единому плану».

По поводу «плана Маршалла» был поднят пропагандистский шум в американской, а вслед за нею в английской и французской прессе. Повсюду только и разговоров было, что о «благородной миссии» США, которые якобы вносят свой вклад в дело восстановления Европы. Всем, кто откликнется на зов Маршалла, сулили золотые горы. Французская газета «Либерасьон» писала, что первую реакцию на «план Маршалла» можно охарактеризовать как «ожидание приятных перспектив: замена маиса белым пшеничным хлебом, изобилие консервированного мяса, благодаря которому смогут снизиться цены на свежее мясо, чулки из найлона по доступным ценам, уголь в количестве, достаточном для того, чтобы отопить зимой все здания и дать возможность заводам и фабрикам работать полным ходом».