33 визы. Путешествия в разные страны: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Арабы, — сказал водитель, сокрушенно вздохнув, когда мы вышли на улицу. И, словно угадывая наши мысли, продолжал: — Не подумайте, что это какая-нибудь ночлежка для нищих. Нет, это не нищие, и не бродяги. Это рабочие. Они все так живут — и здесь и в Париже. Им ведь платят еще меньше, чем нам, а у каждого из них большая семья, которая умирает с голоду где-нибудь в Алжире или в Марокко, и вот они посылают заработанные гроши домой, а сами... Попробуем зайти еще сюда...

Мы постучали в подслеповатое окошко, из которого сочился реденький свет. Звучный певучий голос ответил нам:

— Войдите.

Это была еще меньшая комната, набитая черноволосыми курчавыми детьми, которые сразу же уставились своими любопытными глазенками на нежданных гостей. Все они были поразительно похожи друг на друга. За ними я не сразу разглядел старших — плечистого статного мужчину с красивой седеющей головой и сгорбленную женщину, копавшуюся у дымящей печи, на которой стоял огромный жбан с каким-то варевом, рассчитанным, очевидно, на всю эту огромную семью. Мы объяснили, что заблудились в лабиринте улиц Марселя, и попросили хозяина показать нам дорогу. Он отнесся к нам с некоторой настороженностью и спросил, кто мы такие. Но стоило нам сказать, что мы из Советского Союза, как все в этой тесной каморке пошло кувырком, поднялся невообразимый гвалт, дети торжествующе завизжали, и сразу стало ясно, что нам придется остаться здесь на весь вечер, если мы не хотим смертельно обидеть этих людей.

Через пять минут мы уже беседовали как старые добрые знакомые. Мариус Порселя — так звали главу этого большого семейства — сбегал к соседу за табуретками, усадил нас у своего колченогого стола и начал забрасывать вопросами о том, как живут советские грузчики — во Франции грузчиков зовут английским словом «докеры», — что нового в Ленинграде и Одессе, как скоро советские люди построят свои знаменитые гидростанции на Волге, о которых так много говорят во Франции, как выглядит сейчас Москва. Девять сыновей и дочерей Мариуса и его жена жадно прислушивались к разговору и вздыхали: хоть бы раз, хоть бы одним глазком повидать эту удивительную Советскую страну!

Потом Порселя стал рассказывать о себе. Да, конечно, он докер. Почти все жители старого Марселя либо докеры, либо моряки. Его сыновья тоже будут докерами. Старшая дочь, Мишель, вышла замуж за докера и сама работает на кухне в столовой, где питаются докеры. Вторая дочь, Мари, чинит мешки, в которых докеры переносят грузы. Пятнадцатилетняя Анна нянчит племянника — ведь у Мишель уже родился маленький, и Мариус, черт побери, уже дедушка! Донато, Люси и Фредди ходят в школу, а трехлетний Антуан сидит дома с мамой. Удастся ли детям закончить образование? Старый грузчик вздыхает: конечно нет. Они ходят в классы, пока не научатся мало-мальски считать и писать, ну, а потом им надо самим как-то добывать кусок хлеба. Попробуйте прокормить семью из десяти ртов, если вы получаете гроши за полный рабочий день, а таких дней выпадает за месяц в лучшем случае пятнадцать-восемнадцать; в остальные дни грузчики слоняются по причалам и изнывают от тоски. Ведь работы нынче так мало!..

И Мариус рассказывает об условиях оплаты труда докеров. На ручной выгрузке и погрузке группа в одиннадцать человек должна перенести за день полтораста тонн груза — примерно по 13,6 тонны на человека. Это — норма. За каждую тонну сверх этого полагается «премия» в микроскопическом размере... На нее и коробки спичек не купишь. Воловья работа! Механизация? О, конечно, она облегчает труд. Но докеры с ненавистью смотрят на нее: ведь чем больше механизмов, тем меньше рабочих требуется, а в порту и без того сейчас около двух тысяч грузчиков вовсе сидят без работы — каждые четверо из десяти! Хорошо еще, что в 1946 году, когда коммунисты были в правительстве, профсоюзу удалось добиться некоторых гарантий для кадровых докеров: когда работы нет, им платят небольшое пособие. А каково тем, на кого эта гарантия не распространяется?..

Сгорбленная, усталая жена Мариуса, отойдя от полуразвалившейся печи, открывает окно, чтобы дым вытянуло из комнаты, потом подходит к мужу, ласковым жестом поглаживает его по натруженным плечам и горько вздыхает. «Скажи им, как было, когда вы бастовали, — тихо говорит она и еще тише, краснея, добавляет: — Это было так трудно...» Мариус насупливается: «Ну и что ж, что трудно! А что было бы, если бы мы не бастовали? Нашего брата совсем скрутили бы в бараний рог!» Мариус на мгновение задумался и начал рассказывать:

— Это было прошлой осенью... Вы, конечно, помните — тогда бастовали шахтеры. Я знаю, им живется не лучше, чем нам. И когда они оставили работу, наши ребята сказали: «Правильно! Так и надо». Но власти решили настоять на своем и не прибавили шахтерам ни гроша. Время шло. Запасы угля подходили к концу. Тогда американцы — я говорю, конечно, о богатых американцах — решили поддержать администрацию наших шахт, они начали посылать во Францию пароход за пароходом со своим углем. Судите сами, могли ли мы остаться безучастными? Кое-кто говорил: «Конечно, жалко шахтеров, но у нас у самих голодные дети, и, если есть возможность подработать на разгрузке угольных транспортов, надо это сделать». Но так говорили только самые темные и самые отсталые люди, а мы все сказали: «Нет, марсельцы не пропустят американский уголь!» И мы остановили разгрузку пароходов с углем. А тут мы еще узнали, что и в Алжире вспыхнула забастовка докеров, — вы же знаете, что в колониях нашему брату платят еще меньше, чем здесь. Хозяева начали там грузить пароходы силами штрейкбрехеров. Товарищи передали нам об этом, и мы тотчас же прекратили разгрузку тех пароходов, которые приходили из Алжира...

— Боже мой, боже мой, — почти беззвучно пробормотала жена Мариуса. — Если бы вы только знали, что тогда творилось здесь!

— А что же творилось? — откликнулся старый докер, упрямо кивнув седеющей головой. — Творились обычные вещи. Они прислали войска. Смешно! Какой из солдата докер? Команда в двадцать человек разгружала каких-нибудь тридцать пять тонн в день — в десять раз меньше того, что делают одиннадцать грузчиков. А сколько механизмов они поломали! Эта кутерьма продолжалась сорок шесть дней. Весь порт был забит пароходами. Конечно, и нам было не сладко — есть-то было нечего. Но мы держались. И вот результат: докеры Алжира, поддержанные нами, выиграли забастовку — им повысили оплату труда. Правда, шахтеры не смогли поставить на своем, — ведь против них были мобилизованы все силы ада. Что ж, это борьба, в ней есть и победы, есть и поражения, а без борьбы ничего не добьешься. Во всяком случае, у нас перед шахтерами совесть чиста — мы сделали все, чтобы помочь им...

Я еще раз огляделся по сторонам. Откровенная, страшная в своей беспросветности нищета глядела из каждого угла этой ветхой, сырой лачуги. Оборванные, худые дети, вынужденные спать вповалку на одной широкой деревянной кровати, прикрытой заплатанным одеялом. Согбенная многолетними заботами о куске хлеба мать семейства. Отец, перенесший на своих плечах за четверть века горы грузов, составивших чужие богатства. Сколько горя они хлебнули за те четырнадцать лет, что прожили безвыездно в этой каморке! Они не могут и мечтать сейчас о человеческом жилье — после того как американские бомбардировщики в 1944 году обрушили свой груз на Марсельский порт, даже такую лачугу рабочему человеку почти невозможно достать. Нужно было бы заплатить целое состояние — двести тысяч франков, чтобы получить квартиру, в которой могла бы разместиться семья Мариуса. А как тяжело прокормить такую семью и одеть ее, хотя бы даже в тряпье!..

И вот, несмотря ни на что, Мариус и его товарищи находят в себе достаточно душевных сил, чтобы не только отстаивать свои собственные права, но и поддерживать других в борьбе. В этой борьбе они растут, приобретают уверенность в своих силах и законную гордость этими силами. Давно ли Мариус был неграмотным? Было время, когда он, как и тысячи докеров, знал только свой маленький угол жизни: причал, сходни, корабль, дом, портовый бар, куда заходят грузчики после получки, чтобы выпить по стакану вина. Теперь он вспоминает об этом с чувством горького сожаления: сколько времени потеряно зря.

Познакомившись с грамотными рабочими, Мариус понял, что дальше так жить нельзя. Однажды, придя с работы, он подозвал старшего сына и сказал: «Вот что, Леон. Чему тебя там учили в школе? Садись-ка, покажи мне, как читать эти проклятые буквы. Я должен начать смотреть газеты». Это было начало. А теперь сам Мариус издает газету. Да, да, газету! И хотя она по размеру не больше носового платка и отпечатана не в типографии, а на стеклографе, это не меняет дела. Мариус издает печатный орган грузчиков своего причала. На какие деньги? Это не простая вещь — достать деньги докеру. Но когда чего-нибудь сильно хочешь, всегда добьешься. Мариус и его товарищи взялись продавать прогрессивные газеты и журналы. Они занимаются этим после работы. За продажу газет им платят крохотную комиссию. Вот на эти-то гроши и издается газетная листовка, которой Мариус столь законно гордится.

О чем пишут в своей маленькой газете докеры? О многом! О том, что они не допустят использовать порт в военных целях, — пусть тот, кому это надлежит, вспомнит, как марсельские моряки и грузчики срывали военные перевозки гитлеровцев! О «плане Маршалла». Уж кто-кто, а грузчики, которые разгружают пароходы, прибывающие в Марсель со всех концов мира, знают все тайны этого зловещего плана!

— От грузчика ничего не спрячешь, — говорит с улыбкой Мариус, положив свои тяжелые, широкие ладони на колени. — Мы знаем, что в счет поставок по «плану Маршалла» к нам привозят какие-то паршивые макароны, в то время как макаронные фабрики «Ферран и Рено» и СИПА в Марселе вынуждены были выбросить рабочих на улицу из-за отсутствия сбыта. Мы знаем, что из французского Марокко к нам везут сардины с американской маркой, — американцы покупают там наши сардины за гроши, а потом с выгодой перепродают их нам же, и это называется помощью! Мы знаем, что из-за океана к нам пароход за пароходом ввозят фисташки худших сортов, в то время как ввоз фисташек из наших заморских территорий прекращен — говорят, что нет сбыта. Мы знаем, что наши пароходы угоняют на ремонт в германские порты, а марсельские верфи не имеют заказов. Мы видим, что половина пароходов приходит в Марсель под американским флагом, а из девяти тысяч марсельских моряков две тысячи безработны...

По словам Мариуса, грузчики между собой часто говорят, что со времени вступления в силу «плана Маршалла» почти полностью прекратились грузовые операции на пароходных линиях, связывающих Марсель с портами Восточной Европы. Эти операции в былые времена давали работу многим сотням докеров, и, естественно, даже люди, далекие от политики, выражают свое недовольство тем, что вот уже третий год линии, ведущие в порты Восточной Европы, фактически закрыты.

— Особенно жалеем мы, — сказал Мариус, — что теперь в Марселе почти не увидишь корабля под советским флагом. И дело здесь не только в заработке. Нет, каждый раз прибытие советского парохода для нас большой праздник. Вам трудно себе представить, что творится в душе у рабочего человека, когда он видит корабль под красным флагом. Ведь он принадлежит не какому-то хозяйчику, а народу, таким же простым людям, как мы сами. Вы к этому привыкли и даже, наверное, не думаете об этом. А для нас... Я помню, как в тысяча девятьсот сорок шестом году, когда у нас не было хлеба, Советский Союз поддержал нас и советские пароходы пошли в Марсель с трюмами, загруженными пшеницей. Одним из первых пришел пароход «Ворошилов», я тогда был бригадиром, и мы решили организовать быстрейшую разгрузку. Докеры ведь хорошо знают, что за каждый день простоя в порту надо платить большие деньги золотом! И вот я пришел тогда к советскому капитану и сказал: «Для ускорения дела мы поведем выгрузку на два борта». Капитан спросил: «А будет ли обеспечена сохранность груза?» И я ответил ему: «Слово докера, можете нам довериться». И мы не уронили в воду ни одного зерна и кончили выгрузку досрочно...

Была уже поздняя ночь, когда мы простились наконец с семейством Порселя, с которым свел нас непредвиденный случай.

Мариус вышел проводить нас. Он сел рядом с водителем и, указывая ему путь, помог нам выбраться из страшного серого и сырого лабиринта. Потом он сошел, пожелал нам счастливого пути и немного застенчиво попросил передать привет советским грузчикам.

Я часто вспоминаю об этой встрече, и особенно резануло память воспоминание о Мариусе Порселе и его семействе в один из дней, когда мне довелось побывать на самом фешенебельном курорте Средиземноморья — в Монте-Карло, где прожигают жизнь богачи, которым некуда девать свои деньги. Поздней ночью в раззолоченных безвкусных залах знаменитого казино типы, словно сошедшие с плакатов Дени и Моора, изображающих капиталистов, сорили золотом на зеленых сукнах столов рулетки и баккара — лихой карточной игры, в ходе которой люди легко и просто проигрывают миллионы в три минуты. Минимальная ставка здесь — тысяча франков, — больше того, что Мариус Порселя зарабатывает за день тяжелейшего труда.

За главным столом, окруженным металлическим барьером, сидели скучающие американские туристы вперемешку с какими-то пестрыми девицами в дорогих мехах и в золоченых платьях. Покуривая сигары, они со скучающими физиономиями ставили и проигрывали ставки в пятьдесят тысяч франков, потом, позевывая, вставали и уходили в бар пить очередной коктейль. И передо мной в этот момент с беспощадной отчетливостью вставало скорбное, измученное лицо мамаши Порселя, и я слышал ее глухой, срывающийся голос: «Подлечить бы, подправить бы маленьких. Да разве соберешь деньги, чтоб поехать в деревню?»

Того, что проигрывали ради забавы эти люди в пять минут, хватило бы, чтобы содержать целую детскую колонию в течение нескольких лет.

Декабрь 1950 года

НА ПЕРЕВАЛЕ

Вот еще одна запись из моего парижского дневника: это раздумья в новогоднюю ночь, разделившую XX век пополам:

...Полвека позади, полвека впереди... Где искать лучшую точку, чтобы окинуть взором свое столетие? Словно с высокого горного перевала, пытливому взору открываются отсюда безмерные дали, пройденные человеком, и еще более широкие просторы, лежащие впереди. У нас дома, в Москве, будет о чем поговорить за празднично убранными новогодними столами. Вспомнят добрым словом отцов, прорубивших окно в век коммунизма; поднимут тосты за ровесников, построивших наш большой и светлый советский дом; с любовью поглядят на дремлющих в колыбели младенцев, которым суждено ровно через пятьдесят лет проводить наше шумное и блистательное столетие и открыть счет новой, великой тысяче лет.

И вдруг в минуту светлого новогоднего раздумья иной, может, спросит: «Ну, а как там, у них? Тоже небось подводят балансы?» И каждый поймет, о ком идет речь, — о людях другого мира, другой системы, о людях вчерашнего дня, неспособных понять законы истории и все еще мечтающих силой навязать новому миру свой старый порядок. Да, бег времени обязывает и их подводить итоги и думать о будущем, хотя думы эти для них докучливы и тягостны...

Президент Трумэн собирался провести рождественские каникулы в своем штате Миссури, где он когда-то торговал подтяжками. Он позабавился тем, что зажег по радио лампочки на елке, установленной в Вашингтоне. И вдруг ему стало страшно. Он сорвался с места, прилетел в столицу и немедленно созвал военный совет. Журналисты забеспокоились: что? Новая война? Пресс-атташе президента хмуро пробурчал: «Пока ничего особенного, можете возвращаться к своим елкам». В самом деле, что тут особенного? Пора бы уже привыкнуть к тому, что, когда мистер Трумэн задумывается о будущем, он инстинктивно хватается за атомную бомбу и зовет генералов.

Недавно в здании американского военного министерства был торжественно установлен бронзовый бюст бывшего военного министра США Форрестола, который, как известно, явился одной из первых жертв усиленно создававшегося при его активном участии военного психоза и кончил свои дни в сумасшедшем доме. Учреждение культа Форрестола в военном министерстве — многообещающий акт. Неизвестно пока лишь, требуется ли отныне для вступления на пост министра справка о психическом заболевании или же он может обзавестись ею в процессе исполнения служебных обязанностей.

Потерявшие остатки душевного равновесия, люди вчерашнего дня пока что добились одного: они превратили в психопатов и неврастеников миллионы своих соотечественников. Атомная мания становится все более распространенным явлением в этой несчастной стране. Даже для детей здесь придумана «Атомная азбука». В школьном учебнике «атомной обороны» эта наука преподносится детям в следующей увлекательной манере: «А» — первая буква слова «атом», «Б» — первая буква слова «бомба» и т. д.