История античной науки. Открытия великих ученых и мыслителей древности: читать начало книги онлайн

Антифон Рамносский. Третий софист принадлежит к другому типу, чем два первых; таким образом, можно сделать вывод, что софисты были разными. Антифон родился в Рамносе (недалеко от Марафона) примерно в то же время, что и Протагор с Горгием (ок. 480 г.). Он стал профессиональным оратором и возглавлял школу риторики. Самым его выдающимся учеником был Фукидид. Сохранилось около пятнадцати речей Антифона, причем все они были написаны для других или ради упражнения. Из многих его речей лишь одну (речь в свою защиту в 411 г.) он прочел сам, но эта речь, наверняка лучшая и самая проникновенная, к сожалению, утрачена. Антифон был политиком и участвовал в перевороте Четырехсот; после восстановления демократии его приговорили к смерти.

Помимо речей, он сочинил небольшую книгу, названную «Искусство избегать горя». Она стала первой в очень популярном жанре – «утешений». Люди огорчаются по многим поводам, и нет такого, кто не знал бы горя и печали. Всем нужно утешение, и хорошая утешительная книга наверняка приветствуется. У Антифона находятся подражатели почти в каждой стране и во все времена. Достаточно упомянуть Боэция и Дж. Либмана (американского раввина (1907–1948) и автора бестселлера «Душевное спокойствие» (1946)).

Протагор, Горгий и Антифон были лучшими из софистов. Хотя по-человечески они не слишком привлекательны, они и им подобные помогают нам лучше понять интеллектуальный климат во второй половине V в. до н. э. Проблемы, возникшие в связи с деятельностью софистов, нам знакомы, потому что это проблемы образования. Когда общество становится более утонченным, что можно сказать о греческом обществе в середине столетия, неизбежно возникает желание заменить старое образование чем-то новым, передать вновь приобретенные утонченность и разочарование следующему поколению. Возникает конфликт между старыми и молодыми. Конечно, конфликт смены поколений вечен, но он значительно усиливался благодаря резкому культурному прогрессу. Более того, никакое образование, даже самое лучшее, не подходит всем. Хороших учеников оно облагораживает, плохих же ухудшает еще быстрее. И в наши дни многие ничего не приобретают в колледже, кроме снобизма, который лишь подчеркивает их глупость. Конечно, даже лучшим софистам не под силу было преодолеть дурные наклонности Алкивиада, но также верно (факт, неоднократно подтверждаемый жизненным опытом), что любое образование хорошо лишь для тех, кто к нему приспособлен, и может навредить тем, кто к нему не способен. Аристофан ожесточенно критиковал софистов в своих пьесах, например в утраченных «Пирующих», поставленных в 427 г., или «Облаках», поставленных на Дионисийских играх 423 г. Думаю, нетрудно составить длинный список пьес с эпохи Аристофана до наших дней, в которых отражены вечное недовольство стариков новым образованием и истинные угрозы такого образования даже в его лучшем виде. В Афинах конфликт обострялся из-за войны, в которой Афины потерпели поражение, из-за демагогических уловок и экономической нестабильности. Возможно, у консерваторов имелись веские причины обвинять новомодных учителей, а «просто хорошие люди» боялись нарастания скептицизма и безбожия, постепенного отхода от старых традиций и недоверия к народным обычаям.

Среди софистов, которых подвергал осуждению Аристофан, были Еврипид и Сократ. С Еврипидом мы уже знакомы. Теперь мы готовы познакомиться с Сократом, одним из благороднейших людей во всей истории человечества. Аристофан назвал его «жалким негодяем», что свидетельствует не только о злобе, но и о глупости. Аристофан несправедливо причислил Сократа к продажным софистам – считавшим, что «чем хуже выступление, тем лучше повод», или к утонченным софистам, которые придавали больше значения тому, что на небе (ta meteora) или под землей, чем обязанностям человека. Сократ вовсе не был «метеорософистом», каким его выставил Аристофан. Афиняне считали его софистом, наставником юношества. В таком качестве он наверняка получил толику их презрения. Подобное отношение отчасти объясняет нападки Аристофана, но не оправдывает его! Он как драматург должен был лучше разбираться в человеческой природе.

Сократ родился в Афинах в 470 г. Его отец, Софрониск, был скульптором, а мать, Фенарета, была повитухой. Родители Сократа были простыми, но отнюдь не бедными людьми. Они были в состоянии дать своему сыну лучшее из доступного в то время образование. Он должен был пойти по стопам отца, но рано выказал склонность к философии. Подобная склонность неудивительна в Афинах. В городе постоянно происходили философские дискуссии: в театре, на агоре и на улицах. Сократ приобрел некоторые познания в арифметике, геометрии и астрономии. Ну а политика была, можно сказать, разлита в афинском воздухе. Ею занимались практически все, кроме совсем уж глупцов. Сократа призвали в армию; он много раз участвовал в сражениях. Общественной жизни он сторонился, за исключением немногочисленных случаев, когда он демонстрировал гражданское мужество высшего порядка. Внешность Сократа была необычной. Благодаря курносому носу и толстым губам, что считалось живописным уродством, он (если можно верить статуэтке, которая находится в Лондоне) похож на доброго русского мужика старых времен. Сократ был выносливым и мог жить в стесненных обстоятельствах, терпеть тяготы и капризы погоды до такой степени, что это изумляло его спутников. Одевался он простейшим образом, ходил всегда босиком, а питался крайне умеренно. Его поведение нельзя назвать аскетизмом, поскольку оно не подразумевало самоотречения. Сократ жил очень просто, потому что это нравилось ему больше всего.

Сварливость его жены Ксантиппы вошла в пословицу, но невольно задаешься вопросом, не преувеличена ли она, чтобы оттенить его доброту и снисходительность. Жена родила Сократу трех сыновей. Старший из них на момент смерти отца был уже взрослым; двое других были гораздо моложе (это предполагает, что Сократ женился сравнительно поздно).

Он не оставил после себя сочинений, и мы знаем его только благодаря книгам его учеников, Платона и Ксенофонта. Нарисованные ими портреты в главном совпадают, но окрашены соответственно идеализмом Платона и более приземленным здравым смыслом Ксенофонта. В диалогах Платона там, где появляется и говорит Сократ, невозможно понять, что в его речах следует приписать ему самому и что – Платону; мы не можем что-то дать первому, не отняв чего-то у последнего. Однако благодаря Ксенофонту мы получили превосходное средство сравнения и коррекции. Если Ксенофонт и Платон соглашаются, мы оказываемся на твердой почве. Если отбросить некоторые незначительные подробности, дошедший до нас образ Сократа представляется вполне правдоподобным. Ни одного представителя Античности мы не знаем лучше, чем Сократа. Благодаря искусству Платона и добродушию Ксенофонта кажется, что мы видим его воочию и слушаем его.

Хотя Сократ всю жизнь обучал юношей, он отличался от софистов тем, что никогда не имел собственной постоянной школы, не заводил постоянного места встреч, не читал лекций и не ждал платы за свой труд. Разителен контраст между богатством, нажитым такими софистами, как Протагор и Горгий, и бедностью Сократа. Судя по всему, он был совсем другим человеком. Более того, софистов он презирал и никогда не упускал случая разоблачить их скептицизм и несерьезность. Именно поэтому обвинения Аристофана кажутся такими низкими; желая пнуть софистов, он выбрал их полную противоположность. Как мог столь хорошо информированный человек, как Аристофан, допустить такое поругание?

Следующий отрывок из «Меморабилий» Ксенофонта дает неплохое общее представление о личности Сократа и, кстати, мельком позволяет увидеть и самого автора:

«Затем Сократ всегда был на глазах у людей: утром ходил в места прогулок и в гимнасии, и в ту пору, когда площадь бывает полна народа, его можно тут видеть; да и остальную часть дня он всегда проводил там, где предполагал встретить побольше людей; по большей части он говорил, так что всякий мог его слушать. Тем не менее никто никогда не видал и не слыхал от него ни одного нечестивого, противного религии слова или поступка.

Да он и не рассуждал на темы о „природе всего“, как рассуждают по большей части другие; не касался вопроса о том, как устроен так называемый философами „космос“ и по каким непреложным законам происходит каждое небесное явление. Напротив, он даже указывал на глупость тех, кто занимается подобными проблемами.

Первый вопрос относительно их, который он рассматривал, был такой: считают ли они себя уже достаточно знающими то, что нужно человеку, и потому приступают к изучению таких предметов, или же, оставляя в стороне все человеческое, занимаясь тем, что касается божества, они думают, что поступают как должно? Он удивлялся, как они не понимают, что это постигнуть человеку невозможно, когда даже те из них, которые больше всех гордятся своим умением рассуждать на эти темы, не согласны между собою, а относятся друг к другу как к сумасшедшим. Ведь некоторые сумасшедшие не страшатся даже и страшного, а другие опасаются даже неопасного. Одни не считают непристойным говорить или делать что бы то ни было хоть среди толпы, другие находят, что не следует даже показываться людям. Одни не почитают ни храма, ни алтаря, ни вообще ничего божеского, другие благоговеют перед всякими камнями, кусками дерева, животными. Так и занимающимся вопросами о естестве мира: одним кажется, что сущее едино, другим – что оно беспредельно в своей множественности. Одним кажется, что все вечно движется, другим – что ничто никогда не может двинуться. Одним кажется, что все рождается и погибает, другим – что ничто никогда не может ни родиться ни погибнуть. По поводу их он высказывал еще такое соображение: кто изучает дела человеческие, надеется осуществлять то, чему научится, как для себя, так и для других, для кого захочет. Но думают ли исследователи божеских дел, что они, познав, по каким законам происходят небесные явления, сделают, когда захотят, ветер, дождь, времена года и тому подобное, что им понадобится, или же они ни на что подобное и не надеются, а им кажется достаточным только познать, как совершается каждое явление такого рода? Вот как он говорил о людях, занимающихся этими вопросами, а сам всегда вел беседы о делах человеческих. Он исследовал, что благочестиво и что нечестиво, что прекрасно и что безобразно, что справедливо и что несправедливо, что благоразумие и что неблагоразумие, что храбрость и что трусость, что государство и что государственный муж, что власть над людьми и что человек, способный властвовать над людьми, и так далее. Кто знает это, тот, думал он, человек благородный, а кто не знает, по справедливости заслуживает названия раба»[46].

Такое описание в простом, но приятном стиле Ксенофонта очень любопытно, потому что воскрешает философские и научные головоломки, которые приходилось решать афинянам. Именно они стали причиной бунта Сократа. Слово «бунт» здесь не слишком сильное. Сократа, подавленного, как и всякий добрый гражданин, из-за тягот непрекращающихся войн, политических интриг, экономических трудностей, раздражали детские дискуссии и пустые рассуждения софистов, а также непрошеные гипотезы философов и космологов. Разве не лучше вначале привести в порядок собственный дом и лишь потом рассуждать об устройстве мироздания? Вместо того чтобы пытаться постичь непостижимое, разве не лучше прояснить то, что мы в состоянии контролировать? Мы люди; разве не следует нам прежде всего остального познать самих себя и других людей? Кстати, вспомним историю, рассказанную Аристоксеном Тарентским (IV – 2 до н. э.). Один индийский мудрец встретил Сократа в Афинах и спросил его: «Ты называешь себя философом; чем ты занимаешься?» Сократ ответил, что он изучает человеческое, после чего индус засмеялся и заметил: невозможно понять о человеке ничего, пока не знаешь божественного. Этот анекдот интересен вдвойне, так как он показывает вполне определенный контраст между способами мышления Сократа и индуиста. Кроме того, перед нами один из очень немногих недвусмысленных примеров общения греческих и индуистских философов. Посещение индуистом Египта и Греции вполне правдоподобно.

Возражение индийского философа отчасти попало в диалог Платона «Алкивиад I». Поскольку диалог ведут Сократ и 18-летний Алкивиад, речь, вероятнее всего, идет о 432 г. В третьем и последнем разделе они обсуждают дельфийскую максиму «Познай себя», и Сократ возражает: для того чтобы познать себя, должно думать о своей душе, и особенно о божественной ее части. В заключение он говорит: «Значит, мой милый Алкивиад, и душа, если она хочет познать самое себя, должна заглянуть в душу, особенно же в ту ее часть, в которой заключено достоинство души – мудрость, или же в любой другой предмет, коему душа подобна»[47]. Можно ли считать диалог «Алкивиад I» подлинным? Одни ученые считают его подлинной, но ранней работой, написанной в самом начале IV в. Другие называют его апокрифом, причем Ж. Байдес приводит в качестве доказательства именно этот абзац. Даже если диалог подлинный, чья мысль представлена в нем – Сократа или Платона? Диалог может быть подлинным, однако слова, приписываемые Сократу, являются апокрифом.

Порицание Сократом астрономии, приведенное Ксенофонтом, едва ли поднимается выше уровня старинной американской насмешки: «Люди всегда говорят о погоде, но ничего с ней не делают». Мы снова видим, что Аристофан несправедливо назвал его метеорософистом, ибо Сократа можно считать его полной противоположностью. Особенно хорош конец цитаты из Ксенофонта, приведенной выше; в ней суммируется главная тенденция учения Сократа. Можно перефразировать ее таким образом: «Будем скромнее физиологов и честнее софистов. Знания, которые мы должны стараться приобрести, определяются нашими потребностями, личными и общественными; главное – знать, как жить счастливо и честно и быть хорошими гражданами».

Подобная тенденция подразумевала применение особого метода к людям в целом, равносильного голосу совести у каждого отдельного человека. Нравственность и политику необходимо возводить осторожно на прочном фундаменте. Метафизику следует подчинить этике. Если мы стремимся одержать верх в дискуссии, необходимо обдумывать каждое предложение, определять термины, которыми мы пользуемся, и точно знать, о чем мы говорим. Мы должны классифицировать вещи, с которыми мы имеем дело, то есть мы должны попытаться познать их в отношении к другим вещам; это снова требует описания и определения каждой из них. Далее можно перейти к индукции, то есть к перечислению всех частностей, которые необходимо учитывать, и прийти к логическому выводу. Сократ называл диалектику, которую он использовал, родовспомогательной, в память о профессии своей матери. С помощью хитроумных вопросов он добивался от людей, с которыми беседовал, отказа от их собственных ошибок и признания истины. В разговоре с куртизанкой Феодотой он выражался еще смелее; объясняя ей, «как заводить друзей», он называл себя «сводником». Последний эпизод неплохо иллюстрирует иронию Сократа и его учительское рвение. Более того, он готов был говорить со всеми, кого встречал на улицах или в доме друга; он начинал дискуссию, излагал свои излюбленные идеи и требовал, чтобы собеседники признавали их обоснованность.

Сократ был первым семантиком; он объяснял собеседникам опасность употребления «больших» или абстрактных слов, значения которых они не понимают.

Он считал, что добродетель – во многом вопрос знаний, поэтому ей можно научить. Выдающейся добродетелью он считал сдержанность (умеренность). Его понятие Бога сильно отличалось от абстрактного Ума Анаксагора и довольно близко подходило к нашему понятию провидения. Мы должны заботиться о душе, а благодарить за нее следует божественное провидение; наше осознание этого – вот наше истинное «я». Набожность – одна из главных добродетелей, а одно из первых условий ее – побуждение, стремление к божественному. Таким образом, для Сократа характерна и некоторая доля мистицизма. Кстати, любопытно было бы обсудить веру Сократа в демона (гения, daimonion), который его ведет. Мы бы назвали «демона» божественным вдохновением. Он был человеком верующим и энтузиастом. Необходимо также помнить, что он верил в прорицания. Мистицизм Сократа был не индуистского толка; он получил закалку рационализма и здравого смысла. Был он и в некотором смысле миссионером, так как считал, что получил определенное задание: печься о душах своих сограждан и учить их истине и добру, и его долг – повиноваться такому божественному приказу. Как он говорит в своей горделивой «Апологии» (рис. 53): «Могу вас уверить, что так велит бог, и я думаю, что во всем городе нет у вас большего блага, чем это мое служение богу. Ведь я только и делаю, что хожу и убеждаю каждого из вас, молодого и старого, заботиться раньше и больше не о телах ваших или о деньгах, но о душе, чтобы она была как можно лучше, говоря вам: не от денег рождается доблесть, а от доблести бывают у людей и деньги и все прочие блага, как в частной жизни, так и в общественной. Да, если бы такими словами я развращал юношей, то слова эти были бы вредными. А кто утверждает, что я говорю что-нибудь другое, а не это, тот несет вздор. Вот почему я могу вам сказать, афиняне: послушаетесь вы Анита или нет, отпустите меня или нет – поступать иначе, чем я поступаю, я не буду, даже если бы мне предстояло умирать много раз»[48].

В «Горгии» Сократ объясняет, что лучше страдать, чем чинить несправедливость, и что человек несправедливый менее несчастен, если его наказывают. «Горгий» стал собственной апологией Платона, но нет причин сомневаться в подлинности идей, которые он приписывает Сократу. Наши сомнения должны сводиться к определенным оттенкам и нюансам, так как все свидетели, дающие показания, окрашивают их собственными чувствами.

Хотелось бы продолжить и цитировать больше изречений Сократа, как можно цитировать Евангелие, но лучше отправить читателя к ранним диалогам Платона и Ксенофонта, ибо все эти изречения ярче в своем контексте, а нам хочется воскресить Сократа в его целостности. Насколько мы понимаем, он в корне отличался не только от софистов, но и от философов, которые ему предшествовали, даже от мудрого Демокрита. Он ввел в человеческий опыт нечто совершенно новое – мирскую мудрость в сочетании со святостью; нравственность и политику он отчасти ввел в религию.

Рис. 53. Начало «Апологии Сократа» в греко-латинском издании. Женева, 1578

Он отличался эксцентричностью, часто бывал груб, циничен и очень рационален, несмотря на уже упомянутую склонность к мистицизму. Он часто ссылается на божественный голос, который им управляет. Его необычное обаяние и личная притягательность объяснялись с точки зрения мистики, например, в речи Алкивиада в «Симпозиуме» и, подробнее, в диалоге Платона «Феаг». Лучший способ проиллюстрировать необычайное величие Сократа – рассказать о его смерти.

Его деятельность, насколько она описана его учениками, была вполне невинной; однако нетрудно представить, что его ирония задевала тщеславие многих. Простота его жизни, видимо, дезавуировала тех, чьей главной целью было любыми способами нажить больше денег и потакать своим прихотям. Сократ на самом деле был для многих его современников живым упреком, и едва ли можно ожидать, что им это нравилось. Несмотря на его благожелательность, он нажил врагов, которые настаивали на его гибели. Афинская демократия отличалась крайней набожностью, граничившей с суеверием. Афинян поражал рационализм Сократа, хотя и смягчаемый мистицизмом. Сам его мистицизм настолько отличался от их фанатизма, что вызывал дополнительное недовольство. Враги Сократа и его завистники, не выносившие его самоуверенности, приветствовали клевету Аристофана, приукрашивали ее своими домыслами и распространяли. В 399 г., вскоре после изгнания Тридцати тиранов (проспартанских правителей, правивших в Афинах после окончания Пелопоннесской войны), Сократа обвинили в следующем: «Сократ виновен в том, что он не чтит богов, которых чтит город, а вводит новые божества; кроме того, он повинен в том, что развращает юношество». Его приговорили к смертной казни. Как свободный афинский гражданин, он не был подвергнут казни палачом, а сам принял яд – настой болиголова. К чести афинской демократии следует добавить, что Сократа едва не оправдали, ибо виновным его признало большинство с перевесом всего в 30 голосов из 501. Сомневающихся Сократ мог бы без труда переманить на свою сторону, если бы он взял за труд добиться благожелательного вердикта осторожными словами, если бы он защищался всерьез. Сократ же поступил прямо противоположным образом. Его апология (защитная речь) – шедевр иронии. Естественно, такая речь настроила против него людей ограниченных. Весьма вероятно, что Сократа обвинили по политическим мотивам. В конце Пелопоннесской войны его обвинили в том, что он обучает людей, которые предали демократию и сговорились с врагом вызвать падение Афин. Достаточно вспомнить имена предателей-олигархов Алкивиада, Крития и Хармида, которые были его учениками.

Так случилось, что приговор вынесли утром того дня, когда священные корабли отплыли на Делос. Они должны были вернуться через месяц, а до их возвращения привести приговор в исполнение было невозможно. Таким образом, Сократу пришлось целый месяц провести в тюрьме; за тот месяц, благодаря великодушию афинян, он смог примириться с друзьями и семьей. Разговоры Сократа с ними сохранились в диалогах Платона, особенно в двух, «Критон, или О должном» и «Федон, или О душе». Критон был давним другом Сократа, человеком состоятельным. Он навещал Сократа в тюрьме и уговаривал бежать. Возможно, сами судьи сквозь пальцы посмотрели бы на такое решение, но Сократ отказался от побега. Первый долг гражданина, уверял он, заключается в том, чтобы подчиняться законам полиса, даже если их применение несправедливо. Несправедливость невозможно исправить несправедливостью. Раз город приговорил его к смерти, любое бегство от испытания станет своего рода изменой; он должен умереть. В «Критоне» мы сталкиваемся с благороднейшей защитой закона, какая когда-либо была написана. Конечно, диалог написал Платон, но он представляет взгляды Сократа, поскольку последний в самом деле не попытался бежать.

В «Федоне» (рис. 54–56) приводятся разговоры восьми человек в тюрьме в последние дни Сократа и упоминается гораздо больше персонажей. Философ рад умереть; идеи вечны, и его душа продолжит жить. «Федон» оканчивается описанием смерти Сократа, которое следует процитировать полностью:

«С этими словами он поднялся и ушел в другую комнату мыться. Критон пошел следом за ним, а нам велел ждать. И мы ждали, переговариваясь и раздумывая о том, что услышали, но все снова и снова возвращались к мысли, какая постигла нас беда: мы словно лишались отца и на всю жизнь оставались сиротами. Когда Сократ помылся, к нему привели сыновей – у него было двое маленьких и один постарше; пришли и родственницы, и Сократ сказал женщинам несколько слов в присутствии Критона и о чем-то распорядился, а потом велел женщинам с детьми возвращаться домой, а сам снова вышел к нам.

Было уже близко к закату: Сократ провел во внутренней комнате много времени. Вернувшись после мытья, он сел и уже больше почти не разговаривал с нами. Появился прислужник Одиннадцати и, ставши против Сократа, сказал:

– Сократ, мне, видно, не придется жаловаться на тебя, как обычно на других, которые бушуют и проклинают меня, когда я по приказу властей объявляю им, что пора пить яд. Я уж и раньше за это время убедился, что ты самый благородный, самый смирный и самый лучший из людей, какие когда-нибудь сюда попадали. И теперь я уверен, что ты не гневаешься на меня. Ведь ты знаешь виновников и на них, конечно, и гневаешься. Ясное дело, тебе уже понятно, с какой вестью я пришел. Итак, прощай и постарайся как можно легче перенести неизбежное.

[46] Ксенофонт. Воспоминания о Сократе.

[47] Платон. Алкивиад I, 133.

[48] Платон. Апология Сократа.