Ближе к ночи Рэй увёз Мойру в особняк. Джек похлопотал, чтобы Эосфор смог ночевать там с детьми, но парню было довольно сложно – да и просто тяжело оставаться в огромном пустом доме практически одному. Доу не возражала, она всё равно собиралась помочь ему со младшими детьми на следующий день – со старшими же Рэй должен был явиться на суд. Всем нужно было как следует выспаться, так что они довольно рано уехали – и Харрис вдруг поняла, что остались наедине с Лукасом. Наконец, действительно наедине – ни врач, ни их друзья не могли внезапно войти, нарушив какой-нибудь их общий момент. Они были у себя дома.
Но этот факт неожиданно смутил её. То есть, не то, чтобы она не жила с Эосфором в одном доме, но…
Тогда у них были разные комнаты. В больнице, когда ей разрешали оставаться у него – разные кровати. В этом лофте отдельных кроватей не было: была хозяйская, огромная, куда она собиралась уложить Лукаса, и был диванчик – очень мягкий и уютный, где они поместились вчетвером с Мойрой и Рэем, и ещё оставалось место. Однако было бы странно отправиться спать туда – ведь Хлоя буквально только что, по сути, официально переехала. Причём, не просто так, к другу – а к человеку, которому она недвусмысленно призналась в чувствах.
Девушка даже приподняла брови, когда ей пришла эта мысль. Действительно – она переехала к своему любимому. Постель в этом доме одна. И там он ждёт её – нуждающийся в тепле и готовый поделиться своим теплом с ней. Почему Харрис должны останавливать какие-то сомнения? Ну и что, что пока он был не в состоянии для чего-то большего – перевести отношения на новый уровень можно иначе. Например, если просто лечь в одну кровать с человеком, которого любишь. Обнять его, укрыться одним одеялом – и смотреть, как невинные подростки, друг на друга в полумраке комнаты, где сверкает бессменный ночник со звёздами. Это было даже лучше бессмысленной страсти, которой можно было поддаться, когда угодно – потом, конечно. Когда к Эосфору полностью вернётся чувствительность и способность нормально двигаться, чтобы девушка была уверена – её желания никак ему не навредят.
Хлоя улыбнулась, забираясь в постель. Было что-то в том, что она беспокоилась не о себе. Девушка так привыкла всё контролировать, так часто отталкивала людей, что хотели стать с ней близки – во всех смыслах, что сейчас она просто отдавалась приятному чувству полёта. Нотки страха напоминали о себе холодом в груди, но тепло его побеждало. Что бы их ни ждало дальше, Эосфору удалось растопить ледяной кокон вокруг её сердца.
Харрис моргнула, почувствовав, как Лукас медленно скользит кончиками пальцев по её щеке. Вопросительно взглянула на него – Эосфор был странно сосредоточен, словно что-то разглядывал.
– Что? – спросила девушка. Лукас хмыкнул, растягивая губы в улыбке. – Что такое?
– У тебя тут, – сказал он, обводя её щёку, захватывая нос, – какое-то созвездие. Не могу понять, какое, – чуть приподнявшись на локте, Эосфор быстро чмокнул её в губы – дольше не получилось, его сразу потянуло назад. Балансировать ему пока удавалось плохо, нужно было напрягать руки – а они всё ещё болели. Хлоя сама приподнялась, чтобы встретиться с ним взглядом – Лукас задумчиво облизал свои губы, глядя в потолок.
– Ну, и какое это было созвездие? – спросила она. Эосфор чуть нахмурился.
– На вкус, как стрелец, – сообщил он. Харрис засмеялась – и Лукас тоже не выдержал, не удержал серьёзного лица слишком долго. Она скользнула пальцем по его носу, провела ко лбу, рисуя рака – Эосфор ухватил её за руку и потянул, почти роняя на себя. Девушка прекрасно понимала, что ему было больно – но сейчас она не воспротивилась, не попыталась вырваться, упрекнуть его в том, что он себя не бережёт. Может, стоило бы, но ей не хотелось портить момент. Они были так близки, и сейчас просто дурачились, лёжа в кровати – как будто и не было никаких угроз, как будто Хлоя не познакомилась с Лукасом в психбольнице, где он был заперт до конца сознательной жизни.
А ведь и правда – это было совсем недавно. Об этом не хотелось думать, но отчего-то думалось – и Харрис поморщилась, пытаясь отогнать эти мысли. Эосфор отпустил её, заметив выражение лица девушки – но Хлоя от него не отстранилась, лишь приподняла подушку повыше и придвинулась ближе, почти влезая в объятия, как наглая кошка.
– О чём задумалась? – спросил Лукас. Харрис уловила тревогу в его голосе – может быть, он снова подумал, что был ей неприятен. Хотя девушка прекрасно понимала, что ничего лишнего на данный момент у него и в мыслях не было – да если бы и было, она была бы не против.
Хлоя опустила голову ему на плечо, успокаивая этим движением. Эосфор заметно расслабился – это был жест доверия, и он тоже неплохо разбирался в проявлениях эмоций. Этот знак ему считать удалось.
– Думаю, – сказала Харрис, водя кончиком пальца по груди Лукаса, – пытаюсь понять.
– Что? – осторожно спросил он. Девушка помедлила, прежде чем ответить: сказала она уже слишком много, чтобы отступить, но ей нужно было нормально сформулировать предложение, чтобы Эосфор не решил, что она сомневается в нём или в себе.
Или в них.
– Пытаюсь понять, когда влюбилась в тебя, – наконец сказала она. Лукас чуть пошевелился – Хлоя не стала подниматься, чтобы позволить ему отстраниться или сесть, и движение прекратилось – видимо, он тоже задумался. – То есть… я помню, как поняла это. Это было тогда, в ванной, – хватка на её плече стала чуть крепче, – когда я осознала, что ты можешь навсегда исчезнуть и оставить меня. Тогда я разрешила себе принять то, что чувствовала. Но не знаю, как давно я запрещала это себе, – Харрис глубоко вздохнула, продолжая прижиматься к Эосфору. Тот молчал несколько секунд; потом будто попытался пожать плечами.
– Ну а я, – заговорил он, – я… вообще-то, тоже не знаю, – медленно сказал Лукас. Теперь уже Хлоя всё-таки приподнялась, вопросительно глядя на него. – Но я невероятно отчётливо осознавал, как постепенно это происходит, почти каждую минуту, – он смотрел на неё – но будто бы сквозь, не фокусируя взгляд на лице. Харрис ощутила, что влезла куда-то, куда, может быть, было ещё рано лезть. Уж слишком мало времени прошло – воспоминания были ещё свежи. – И я не мог ничего сказать, не только потому, что боялся твоей реакции или реакции семьи, которая могла бы узнать, – пробормотал Эосфор. Опустил веки. – Мне было противно, – тихо закончил он.
– Противно?.. – Хлоя напряглась. Неужели, он винил себя в том, что она была сейчас рядом с ним?
Лукас глубоко вздохнул. Покачал головой, открыл глаза, посмотрел на девушку.
– Не из-за тебя, – сказал он. – Просто я понимал, что это может быть. Эта любовь была слепой и наверняка безответной, – Эосфор коснулся её руки, что покоилась у него на груди, и осторожно сжал запястье. Пальцы у него дрожали, это было следствием заживающих порезов – когда они затянутся, ему нужно лишь вновь взять в руки гитару, и всё пройдёт. – У меня не получалось заставить свои мысли молчать, я это сейчас понимаю, – Лукас приподнял уголки губ. – Ты была единственной, кто знал меня по-настоящему. Но любить единственного человека, который вытащил тебя из газовой камеры и ежеминутно защищал от палачей… это естественная благодарность, и я это понимал. И не верил, что когда-нибудь ты посмотришь на меня иначе.
Харрис кивнула. Это она понимала – его метания, желание исправить ситуацию, в которой они оказались, и чувство полного бессилия. Хлоя хотя бы знала о том, что за ними присматривает полиция – может, если бы она не вышла на связь очередным вечером, Джек или Эмма забили бы тревогу. Конечно, могло быть уже слишком поздно – но, если бы Годфри выбрал подвал, а не немедленную казнь, их могли успеть спасти. Только один кусочек истории никак не вставал на место:
– Почему тебе было противно? – спросила она. Эосфор закусил губу, сглотнул – воспоминания и правда были болезненными.
– От себя, – наконец, сказал он. – Меня разрывало, я не мог понять, что происходит, хотел защитить тебя и заставить уйти, и в то же время – остаться рядом хотя бы… хотя бы вот так. Поэтому, когда ты сказала тогда про ваш с Уайтом план, я почувствовал, как… как смерть дышит в затылок, – по коже у Харрис от этих слов пробежали мурашки. – Но что еще хуже – она потянулась к тебе, и это было невыносимо. Ты отказывалась меня слушать, я почувствовал себя таким… – он придушенно умолк, не в силах подобрать слово. Но Хлое оно в голову пришло сразу – и она озвучила его:
– Пациентом? – предположила девушка. Лукас выдохнул, соглашаясь.
– Пациентом, – подтвердил он. – С огромной пропастью между нами, где ты была главной, и где от меня зависело так мало, что я не мог тебя спасти. Поэтому я выбрал… – судорожный вдох, – ты знаешь, что я выбрал. Я понимал, что, если даже ты вернёшься, я не смогу закрыть тебя от отца, который может ворваться с пистолетом. И мне придётся смотреть… – под рукой у Харрис бешено колотилось чужое сердце, и девушка мягко высвободилась, чтобы самой крепче обнять Эосфора. Ему не нужно было договаривать – девушка уже всё поняла. И сердце было не чужим – оно принадлежало ей.
Её гибель была его худшим кошмаром, и она хорошо помнила слова Лукаса – «ты не должна смотреть». Эосфор не хотел, чтобы она видела, как он умирает, потому что поверил, что дорог ей. Подумал, что ей будет невыносимо больно видеть это снова и снова во сне. Потому что ему было бы больно – и если это было не проявление любви, то Хлоя понятия не имела, что такое любовь на самом деле. Она родилась из страха, ну и что? Главное, что была чистой и бескорыстной.
– Никто не хочет видеть такого, – тихо сказала девушка. Лукас едва заметно кивнул, Харрис приподнялась, позволяя ему установить зрительный контакт. Это было необходимо – Эосфору нужно было почувствовать, что всё кончилось. Ему нужны были крошечные подтверждения каждый час, каждую минуту – и это нормально. Он столько прожил в страхе, что в одночасье расслабиться просто невозможно. Ему наконец-то удалось действительно попасть домой: больничные стены, пусть теперь люди в белых халатах были настроены намного дружелюбнее, всё равно не были домом. Сегодня, если подумать, его первая за полтора года спокойная ночь в по-настоящему родных стенах – здесь его никто никогда не мучил и не пытался никак навредить.
Хлоя вдруг тоже почувствовала иррациональный страх. Однажды Лукас уже смотрел на неё вот так – после этого его пришлось выхаживать в больнице. Харрис на секунду подумала, что всё произошедшее было её галлюцинацией, помешательством – вдруг она всё ещё сидит возле него в ванной и сжимает его вспоротые руки?
Девушка на секунду отстранилась, часто моргая, огляделась, нащупала запястья Эосфора – всё казалось настоящим. Кровать, комната, бинты на предплечьях.